Денискины рассказы Виктор Драгунский part 12

СИНИЙ КИНЖАЛ Это дело было так. У нас был урок — труд. Раиса Ивановна сказала, чтобы мы сделали каждый по отрывно- му календарю, кто как сообразит. Я взял картонку, оклеил её зелёной бумагой, посредине прорезал щёлку, к ней при- крепил спичечную коробку, а на коробку положил стопоч- ку белых листиков, подогнал, подклеил, подровнял и на первом листике написал: «С Первым маем!» Получился очень красивый календарь для маленьких детей. Если, например, у кого куклы, то для этих кукол. В общем, игрушечный. И Раиса Ивановна поставила мне пять. Она сказала: — Мне нравится. И я пошёл к себе и сел на место. И в это время Лёвка Бурин тоже стал сдавать свой календарь, а Раиса Ивановна посмотрела на его работу и говорит: — Наляпано. И поставила Лёвке тройку. А когда наступила перемена, Лёвка остался сидеть на скамейке. У него был довольно-таки невесёлый вид. А я в это время как раз промокал кляксу, и, когда увидел, что Лёвка такой грустный, я прямо с промокашкой в руке по- шёл к Лёвке. Я хотел его развеселить, потому что мы с ним дружим, и он один раз подарил мне монетку с дыркой. И ещё обещал принести мне стреляную охотничью гильзу, чтобы я из неё сделал атомный телескоп. Я подошёл к Лёвке и сказал: — Эх ты, Ляпа! И состроил ему косые глаза. И тут Лёвка ни с того ни с сего как даст мне пеналом по затылку. Вот когда я понял, как искры из глаз летят. Я страшно разозлился на Лёвку и треснул его изо всех сил промокашкой по шее. Но он, конечно, даже не почувство- 75

вал, а схватил свой портфель и пошёл домой. А у меня да- же слёзы капали из глаз — так здорово поддал мне Лёв- ка — капали прямо на промокашку и расплывались по ней, как бесцветные кляксы... И тогда я решил Лёвку убить. После школы я целый день сидел дома и готовил оружие. Я взял у папы с пись- менного стола его синий разрезальный нож из пластмассы и целый день точил его о плиту. Я его упорно точил, терпе- ливо. Он очень медленно затачивался, но я всё точил и всё думал, как я приду завтра в класс и мой синий кинжал блеснёт перед Лёвкой, я занесу его над Лёвкиной головой, а Лёвка упадёт на колени и будет умолять меня даровать ему жизнь, и я скажу: «Извинись!» И он скажет: «Извини»! А я засмеюсь громовым смехом, вот так: «Ха-ха-ха-ха!» И эхо долго будет повторять в ущельях этот зловещий хохот. А девчонки от страха залезут под парты. И когда я лёг спать, то всё ворочался с боку на бок и вздыхал, потому что мне было жалко Лёвку — хороший он человек, но теперь пусть несёт заслуженную кару, раз он стукнул меня пеналом по голове. И синий кинжал ле- жал у меня под подушкой, и я сжимал его рукоятку и чуть не стонал, так что мама спросила: — Ты что там кряхтишь? Я сказал: — Ничего. Мама сказала: — Живот, что ли, болит? Но я ничего ей не ответил, просто я взял и отвернул- ся к стенке и стал дышать, как будто я давно уже сплю. Утром я ничего не мог есть. Только выпил две чашки чаю с хлебом и маслом, с картошкой и сосиской. Потом 76

пошёл в школу. Синий кинжал я положил в портфель с са- мого верху, чтобы удобно было достать. И перед тем как войти в класс, я долго стоял у дверей и не мог войти, так сильно билось сердце. Но всё-таки я се- бя переборол, толкнул дверь и вошёл. В классе всё было как всегда, и Лёвка стоял у окна с Валериком. Я, как его увидел, сразу стал расстёгивать портфель, чтобы достать кинжал. Но Лёвка в это время побежал ко мне. Я поду- мал, что он опять стукнет меня пеналом или чем-нибудь ещё, и стал ещё быстрее расстёгивать портфель, но Лёвка вдруг остановился около меня и как-то затоптался на месте, а потом вдруг наклонился ко мне близко-близко и сказал: И он протянул мне стреляную гильзу. И глаза у него стали такие, как будто он ещё что-то хотел сказать, но стеснялся. А мне вовсе и не нужно было, чтобы он гово- рил, просто я вдруг совершенно забыл, что хотел его убить, как будто и не собирался никогда, даже удиви- тельно. Я сказал: — Хорошая какая гильза. Взял её. И пошёл на своё место. — На!

ЧТО ЛЮБИТ МИШКА Один раз мы с Мишкой вошли в зал, где у нас бывают уроки пения. Борис Сергеевич сидел за своим роялем и что-то играл потихоньку. Мы с Мишкой сели на подокон- ник и не стали ему мешать, да он нас и не заметил вовсе, а продолжал себе играть, и из-под пальцев у него очень быстро выскакивали разные звуки. Они разбрызгивались, и получалось что-то очень приветливое и радостное. Мне очень понравилось, и я бы мог долго так сидеть и слушать, но Борис Сергеевич скоро перестал играть. Он закрыл крышку рояля и увидел нас, и весело сказал: — О! Какие люди! Сидят, как два воробья на веточке! Нуте-с, так что скажете? Я спросил: — Это вы что играли, Борис Сергеевич? Он ответил: — Это Шопен. Я его очень люблю. Я сказал: — Конечно, раз вы учитель пения, вот вы и любите разные песенки. Он сказал: — Это не песенка. Хотя я и песенки люблю, но это не песенка. То, что я играл, называется гораздо большим сло- вом, чем просто «песенка». Я сказал: — Каким же словом? Он серьёзно и ясно ответил: — Му-зы-ка. Шопен — великий композитор. Он сочи- нил чудесную музыку. А я люблю музыку больше всего на свете. Тут он посмотрел на меня внимательно и сказал: — Ну, а ты что любишь? Больше всего на свете? Я ответил: — Я много чего люблю. 78

И я рассказал ему, что я люблю. И про собаку, и про строганье, и про слонёнка, и про красных кавалеристов, и про маленькую лань на розовых копытцах, и про древ- них воинов, и про прохладные звёзды, и про лошадиные ли- ца, всё, всё... Он выслушал меня внимательно. У него было задум- чивое лицо, когда он слушал, а потом сказал: — Ишь! А я и не знал. Честно говоря, ты ведь ещё ма- ленький, ты не обижайся,— а смотри-ка — любишь как много! Целый мир! Тут в наш разговор вмешался Мишка. Он надулся и сказал: — А я ещё больше Дениски люблю разных разностей! Подумаешь! Борис Сергеевич рассмеялся: — Очень интересно! Ну-ка, поведай тайну своей души. Теперь твоя очередь, принимай эстафету. Итак, начинай! Что же ты любишь? Мишка поёрзал на подоконнике, потом откашлялся: — Я люблю булки, плюшки, батоны и кекс! Я люблю хлеб, и торт, и пирожные, и пряники хоть тульские, хоть медовые, хоть глазурованные. Сушки люблю тоже, и ба- ранки, бублики, пирожки с мясом, повидлой, капустой и с рисом. Я горячо люблю пельмени, и особенно ватруш- ки, если они свежие, но чёрствые тоже ничего. Можно овсяное печенье и ванильные сухари. А ещё я люблю кильки, сайру, судака в маринаде, быч- ки в томате, частик в собственном соку, икру баклажан- ную, кабачки ломтиками и жареную картошку. Варёную колбасу люблю прямо безумно, если доктор- ская,— на спор, что съем целое кило! И столовую люблю, и чайную, и зельц, и копчёную, и полукопчёную, и сыро- копчёную! Эту вообще я люблю больше всех. Очень люблю макароны с маслом, вермишель с маслом, рожки с мас- лом, сыр — с дырочками и без дырочек, с красной коркой или с белой — всё равно. 80

Люблю вареники с творогом, творог солёный, сладкий, кислый, люблю яблоки тёртые с сахаром, а то яблоки одни самостоятельно, а если яблоки очищенные,— то люблю сна- чала съесть яблочко, а уж потом, на закуску— кожуру! Люблю печёнку, котлеты, селёдку, фасолевый суп, зе- лёный горошек, варёное мясо, ириски, сахар, чай, джем, боржом, газировку с сиропом, яйца всмятку, вкрутую, в мешочек, могу и сырые. Бутерброды люблю, прямо с чем попало, особенно если толсто намазать картофельным пю- ре или пшённой кашей. Так... Ну, про халву — говорить не буду. Кто её не любит? А ещё я люблю утятину, гусяти- ну, индятину... Ах, да! Я всей душой люблю мороженое. За семь, за девять, за тринадцать, за пятнадцать, за девятна- дцать. За двадцать две и за двадцать восемь. Мишка обвёл глазами потолок и перевёл дыхание. Вид- но, он уже здорово устал. Но Борис Сергеевич пристально смотрел на него, и Мишка поехал дальше. Он бормотал: — Крыжовник, морковку, кету, горбушу, репу, борщ, пельмени, хотя пельмени я уже говорил, бульон, бананы, хурму, компот, сосиски, вареники, колбасу, хотя колбасу уже тоже говорил... Мишка выдохся и замолчал. По его глазам было вид- но, что он ждёт, когда Борис Сергеевич его похвалит. Но тот смотрел на Мишку немного недовольно, и даже как будто строго. Он тоже словно ждал чего-то от Мишки, что, мол, Мишка ещё скажет. Но Мишка молчал. У них полу- чилось, что они друг от друга чего-то ждали и молчали. Первый не выдержал Борис Сергеевич: — Что ж, Миша,— сказал он,— ты многое любишь, спору нет, но всё, что ты любишь, оно какое-то одинаковое, чересчур съедобное, что ли. Получается, что ты любишь целый продуктовый магазин. И только... А люди? Кого ты любишь? Или из животных? Тут Мишка весь встрепенулся и покраснел: — Ой,— сказал он смущённо,— чуть не забыл! Ещё — котят! И бабушку! 4 В Драгунский 81

НАДО ИМЕТЬ ЧУВСТВО ЮМОРА Один раз мы с Мишкой делали уроки. Мы положили перед собой тетрадки и списывали. И в это время я расска- зывал Мишке про лемуров, что у них большие глаза, как стеклянные блюдечки, и что я видел фотографию лемура, как он держится за авторучку, сам маленький-маленький и ужасно симпатичный. Потом Мишка спрашивает: — Написал? Я говорю: — Уже. — Ты мою тетрадку проверь,— говорит Мишка,— а я — твою. И мы поменялись тетрадками. И я как увидел, что Мишка написал, так сразу стал хо- хотать. Гляжу, а Мишка тоже покатывается. Я говорю: — Ты чего, Мишка, покатываешься? А он: — Я покатываюсь, что ты неправильно списал, а ты чего? Я говорю: — А я тоже самое, только про тебя. Гляди, ты напи- сал: «Наступили мозы». Это кто такие— «мозы»? Мишка покраснел: — Мозы — это, наверно, морозы. А ты вот написал: «Натала зима». Это что такое? — Да ,— сказал я,— не «натала», а «настала». Ничего не попишешь, надо переписывать. Это всё лемуры вино- ваты. И мы стали переписывать. А когда переписали, я ска- зал: — Давай задачи задавать! — Давай,— сказал Мишка. 82

В это время пришёл папа. Он сказал: — Здравствуйте, товарищи студенты... И сел к столу. Я сказал: — Вот, папа, послушай, какую я Мишке задам задачу: вот у меня есть два яблока, а нас трое, как разделить их среди нас поровну? Мишка сейчас же надулся и стал думать. Папа не на- дувался, но тоже задумался. Они думали долго. Тогда я сказал: — Сдаёшься, Мишка? Мишка сказал: — Сдаюсь! Я сказал: — Чтоб мы все получили поровну, надо из этих яблок сварить компот.— И стал хохотать: — Это меня тётя Мила научила!.. Мишка надулся ещё больше. Тогда папа сощурил глаза и сказал: — А раз ты такой хитрый, Денис, я задам тебе задачу. — Задавай,— сказал я. Папа походил по комнате. — Ну, слушай,— сказал он.— Один мальчишка учит- ся в первом классе «В». Его семья состоит из пяти чело- век. Мама встаёт в семь часов и тратит на одевание десять минут. Зато папа чистит зубы пять минут. Бабушка ходит в магазин столько, сколько мама одевается плюс папа чистит зубы. А дедушка читает газеты столько, сколько бабушка ходит в магазин минус во сколько встаёт мама. Когда они все вместе, они начинают будить этого маль- чишку из первого класса «В». На это уходит время чтения дедушкиных газет плюс бабушкино хождение в магазин. Когда мальчишка из первого класса «В» просыпается, он потягивается столько времени, сколько одевается мама плюс папина чистка зубов. А умывается он, сколько де- душкины газеты, делённые на бабушку. На уроки он опаз- 4» 83

дывает на столько минут, сколько он потягивается плюс умывается минус мамино вставание, умноженное на па- пины зубы. Спрашивается: кто же этот мальчишка из первого «В» и что ему грозит, если это будет продолжаться? Всё! Тут папа остановился посреди комнаты и стал смот- реть на меня. А Мишка захохотал во всё горло и стал тоже смотреть на меня. Они оба на меня смотрели и хохотали. Я сказал: — Я не могу сразу решить эту задачу, потому что мы ещё этого не проходили. И больше я не сказал ни слова, а вышел из комнаты, потому что я сразу догадался, что в ответе этой задачи по- лучится лентяй и что такого скоро выгонят из школы. Я вышел из комнаты в коридор и залез за вешалку, и стал думать, что если это задача про меня, то это неправда, по- тому что я всегда встаю довольно быстро и потягиваюсь совсем недолго, ровно столько, сколько нужно. И ещё я подумал, что если папе так хочется на меня выдумывать, то, пожалуйста, я могу уйти из дома прямо на целину. Там работа всегда найдётся, там люди нужны, особенно молодёжь. Я там буду покорять природу, и папа приедет с делегацией на Алтай, увидит меня, и я остановлюсь на минутку и скажу: «Здравствуй, папа»,— и пойду дальше покорять. А он скажет: «Тебе привет от мамы...» А я скажу: «Спасибо... Как она поживает?» А он скажет: «Ничего» А я скажу: «Наверно, она забыла своего единственного сына?» А он скажет: «Что ты, она похудела на тридцать семь кило! Вот как скучает!» 84

А что я ему скажу дальше, я не успел придумать, по- тому что на меня упало пальто, и папа вдруг прилез за вешалку. Он меня увидел и сказал: — Ах вот ты где! Почему у тебя такие глаза? Неуже- ли ты принял эту задачу на свой счёт? Он поднял пальто и повесил его на место и сказал дальше: — Я это всё выдумал. Такого мальчишки и на свете-то нет, не то что в вашем классе! И папа взял меня за руки и вытащил из-за вешалки. Потом ещё раз поглядел на меня пристально и улыб- нулся : — Надо иметь чувство юмора,— сказал он мне, и гла- за у него стали весёлые-весёлые.— А ведь это смешная за- дача, правда? Ну! Засмейся! И я засмеялся. И он тоже. И мы пошли в комнату.— Жалостливая,— сказал я и завёл: Я вас любил... Любовь ещё, быть может... Но Борис Сергеевич поспешно сказал: — Ну хорошо, хорошо, всё это мы обсудим в следую- щий раз. И тут раздался звонок. Мама встретила меня в раздевалке. Когда мы собира- лись уходить, к нам подошёл Борис Сергеевич. — Ну,— сказал он, улыбаясь,— возможно, ваш маль- чик будет Лобачевским, может быть, Менделеевым. Он может стать Суриковым или Кольцовым, я не удивлюсь, если он станет известен стране, как известен товарищ Ни- колай Мамай или боксёр Геннадий Шатков, но в одном могу заверить вас абсолютно твёрдо: славы Ивана Козлов- ского он не добьётся. Никогда! Мама ужасно покраснела и сказала: — Ну, это мы ещё увидим! А когда мы шли домой, я всё думал: «Неужели Козловский поёт громче меня?»

«ГДЕ ЭТО ВИДАНО...» На переменке подбежала ко мне наша октябрятская вожатая Люся и говорит: — Дениска, а ты сможешь выступить в концерте? Мы решили организовать двух малышей, чтобы они были са- тирики. Хочешь? Я говорю: — Я всё хочу! Только ты объясни: что такое сати- рики? Люся говорит: — Видишь ли, у нас есть разные неполадки... Ну, на- пример, двоечники или лентяи, их надо прохватить. По- нял? Надо про них выступить, чтобы все смеялись, это на них подействует отрезвляюще. Я говорю: — Они не пьяные, они просто лентяи. — Это так говорится: «отрезвляюще»,— засмеялась Люся.— А на самом деле просто эти ребята призадумают- ся, им станет неловко, и они исправятся. Понял? Ну, в об- щем, не тяни: хочешь — соглашайся, не хочешь — отка- зывайся! Я сказал: — Ладно уж, давай! Тогда Люся спросила: — А у тебя есть партнёр? — Нету. Люся удивилась: — Как же ты без товарища живёшь? — Товарищ у меня есть. Мишка. А партнёра нету. Люся снова улыбнулась. — Это почти одно и то же. А он музыкальный, Миш- ка твой? Я говорю: — Нет, обыкновенный. 95

— Петь умеет? — Очень тихо. Но я научу его петь погромче, не бес- покойся. Тут Люся обрадовалась: — После уроков притащи его в малый зал, там будет репетиция! И я со всех ног пустился искать Мишку. Он стоял в бу- фете и ел сардельку. Я сказал: — Мишка, хочешь быть сатириком? А он сказал: — Погоди, дай доесть. Я стоял и смотрел, как он ест. Сам маленький, а сар- делька толще его шеи. Он держал эту сардельку руками и ел прямо целой, не разрезал, и шкурка трещала и лопа- лась, когда он её кусал, и оттуда брызгал горячий паху- чий сок. Я не выдержал и сказал тёте Кате: — Дайте мне, пожалуйста, тоже сардельку, поскорее! И тётя Катя сразу протянула мне мисочку. И я очень торопился, чтобы Мишка без меня не успел съесть свою сардельку, мне одному не было бы так вкусно. И вот я то- же взял свою сардельку руками и тоже, не чистя, стал грызть её, и из неё брызгал горячий пахучий сок. И мы с Мишкой так грызли на пару, и обжигались, и смотрели друг на дружку, и улыбались. А потом я ему рассказал, что мы будем сатирики, и он согласился, и мы еле досидели до конца уроков, а потом побежали в малый зал на репетицию. Там уже сидела наша октябрятская вожатая Люся, и с ней был один парнишка, приблизительно из четвёр- того, с маленькими ушами и большущими глазами. Люся сказала: — Вот и они! Познакомьтесь, это наш школьный поэт Андрей Шестаков. Мы сказали: — Здорово! 96

И отвернулись, чтобы он не задавался. А поэт сказал Люсе: — Это что, исполнители, что ли? — Да. Он сказал: — Неужели ничего не было покрупней? Люся сказала: — Как раз то, что требуется! Но тут пришёл наш учитель пения Борис Сергеевич. Он сразу подошёл к роялю. — Нуте-с, начинаем! Где стихи? Андрюшка вынул из кармана какой-то листок и сказал: — Вот. Я взял размер и припев у Маршака, из сказки об ослике, дедушке и внуке. «Где это видано, где это слы- хано...» Борис Сергеевич кивнул головой. — Читай вслух! Андрюшка стал читать: Папа у Васи силён в математике, Учится папа за Васю весь год. Где это видано, где это слыхано,— Папа решает, а Вася сдаёт?! Мы с Мишкой так и прыснули. Конечно, ребята до- вольно часто просят родителей решить за них задачку, а потом показывают учительнице, как будто это они такие герои. А у доски ни бум-бум — двойка! Дело известное. Ай да Андрюшка, здорово прохватил! А Андрюшка читает дальше, так тихо и серьёзно: Мелом расчерчен асфальт на квадратики. Манечка с Танечкой прыгают тут. Где это видано, где это слыхано,— В «классы играют», а в класс не идут?! Опять здорово. Нам очень понравилось! Этот Андрюш- ка — просто настоящий молодец, вроде Пушкина! 97

Борис Сергеевич послушал и сказал: — Ничего, неплохо! А музыка будет самая простая, вот что-нибудь в этом роде.— И он взял Андрюшкины сти- хи и, тихонько наигрывая, пропел их все подряд. Получилось очень ловко, мы даже захлопали в ладоши. А Борис Сергеевич сказал: — Нуте-с, кто же наши исполнители? А Люся показала на нас с Мишкой: — Вот! — Ну что ж,— сказал Борис Сергеевич,— у Миши до- вольно хороший слух... Правда, Дениска поёт не очень-то верно. Я сказал: — Зато громко. И мы начали повторять эти стихи под музыку, и повто- рили их, наверно, раз пятьдесят или тысячу, и я очень громко орал, и все меня успокаивали и делали замечания: — Ты не волнуйся! Ты тише! Спокойней! Не надо так громко!.. Особенно горячился Андрюшка. Он меня совсем затор- мошил. Но я пел только громко, я не хотел петь потише, потому что настоящее пение — это именно когда громко! ...И вот однажды, когда я пришёл в школу, я увидел в раздевалке объявление: ВНИМАНИЕ! Сегодня на большой перемене в малом зале состоится выступление летучего патруля «Пионерского Сатирикона». Исполняет дуэт малышейI На злобу дня! ПРИХОДИТЕ ВСЕ!

И во мне сразу что-то ёкнуло. Я побежал в класс. Там сидел Мишка и смотрел в окно. Я сказал: — Ну, сегодня выступаем! А Мишка вдруг промямлил: — Неохота мне выступать... Я прямо оторопел. Как — неохота? Вот так раз! Ведь мы же репетировали? А как же Люся и Борис Сергеевич? Андрюшка? А все ребята, ведь они читали афишу и при- бегут как один? Я сказал: — Ты что, с ума сошёл, что ли? Людей подводить? А Мишка так жалобно: — У меня, кажется, живот болит. Я говорю: — Это со страху. У меня тоже болит, но я ведь не от- казываюсь! Но Мишка всё равно был какой-то задумчивый. На большой перемене все ребята кинулись в малый зал, а мы с Мишкой еле плелись позади, потому что у меня тоже совершенно пропало настроение выступать. Но в это вре- мя нам навстречу прибежала Люся, она крепко схватила нас за руки и поволокла за собой, но у меня ноги были мягкие, как у куклы, и заплетались. Это я, наверно, от Мишки заразился. В зале было огорожено место около рояля, а вокруг столпились ребята из всех классов, и няни, и учитель- ницы. Мы с Мишкой встали около рояля. Борис Сергеевич был уже на месте, и Люся объявила дикторским голосом: — Начинаем выступление «Пионерского Сатирикона» на злободневные темы. Текст Андрея Шестакова, испол- няют всемирно известные сатирики Миша и Денис! По- просим! И мы с Мишкой вышли немножко вперёд. Мишка был белый, как стена. А я ничего, только во рту было сухо и шершаво, как будто там лежал наждак. 100

Борис Сергеевич заиграл. Начинать нужно было Миш- ке, потому что он пел первые две строчки, а я должен был петь вторые две строчки. Вот Борис Сергеевич заиграл, а Мишка выкинул в сторону левую руку, как его научила Люся, и хотел было запеть, но опоздал, и, пока он соби- рался, наступила уже моя очередь, так выходило по му- зыке. Но я не стал петь, раз Мишка опоздал. С какой стати! Мишка тогда опустил руку на место. А Борис Сергее- вич громко и раздельно начал снова. Он ударил, как и следовало, по клавишам три раза, а на четвёртый Мишка опять откинул левую руку и, на- конец, запел: Папа у Васи силён в математике, Учится папа за Васю весь год. Я сразу подхватил и прокричал: Где это видано, где это слыхано,- Папа решает, а Вася сдаёт?! Все, кто был в зале, засмеялись, и у меня от этого ста- ло легче на душе. А Борис Сергеевич снова три раза уда- рил по клавишам, а на четвёртый Мишка аккуратно выки- нул левую руку в сторону и ни с того ни с сего запел сна- чала: Папа у Васи силён в математике, Учится папа за Васю весь год. Я сразу понял, что он сбился! Но раз такое дело, я ре- шил допеть до конца, а там видно будет. Взял и допел. Где это видано, где это слыхано,— Папа решает, а Вася сдаёт?! Слава богу, в зале было тихо — все, видно, тоже поня- ли, что Мишка сбился, и подумали: «Ну что ж, бывает, пусть дальше поёт». 101

А музыка в это время бежала всё дальше и дальше. Но Мишка был какой-то зеленоватый. И когда музыка дошла до места, он снова вымахнул левую руку и, как пластинка, которую «заело», завёл в третий раз: Папа у Васи силён в математике, Учится папа за Васю весь год. Мне ужасно захотелось стукнуть его по затылку чем- нибудь тяжёлым, и я заорал со страшной злостью: Где это видано, где это слыхано,— Папа решает, а Вася сдаёт?! — Мишка, ты, видно, совсем рехнулся! Ты что в тре- тий раз одно и то же затягиваешь? Давай про девчонок! — Без тебя знаю! — сказал Мишка. И вежливо Борису Сергеевичу: — Пожалуйста, Борис Сергеевич, дальше! Борис Сергеевич заиграл, а Мишка вдруг осмелел, опять выставил свою левую руку и на четвёртом ударе за- голосил как ни в чём не бывало: Папа у Васи силён в математике, Учится папа за Васю весь год. Тут все в зале прямо завизжали от смеха, и я увидел в толпе, какое несчастное лицо у Андрюшки, и ещё уви- дел, что Люся, вся красная и растрёпанная, пробивается к нам сквозь толпу. А Мишка стоит с открытым ртом, как будто сам на себя удивляется. Ну, а я пока докрикиваю: Где это видано, где это слыхано,— Папа решает, а Вася сдаёт?! Тут уж началось что-то ужасное. Все хохотали, а Миш- ка из зелёного стал фиолетовым. Наша Люся схватила его за руку и утащила к себе. Она кричала: — Дениска, пой один! Не подводи!.. Музыка! И!.. А я стоял у рояля и решил не подвести. Я почувство- вал, что мне стало всё равно, и, когда дошла музыка, я 102

почему-то вдруг тоже выкинул в сторону левую руку и со- вершенно неожиданно завопил: Папа у Васи силён в математике, Учится папа за Васю весь год. Я даже плохо помню, что было дальше. Было похоже на землетрясение. И я думал, что вот сейчас провалюсь совсем под землю, а вокруг все просто падали от смеха — и няни, и учителя, все, все... Я даже удивляюсь, как это я не умер. Я, наверно бы, умер, если бы в это время не зазвонил звонок... Не буду я больше сатириком!