Денискины рассказы Виктор Драгунский part 14

РОВНО 25 КИЛО Ура! Нам с Мишкой дали пригласительный билет в клуб «Металлист» на детский праздник. Это тётя Дуся постаралась — она в этом клубе главная уборщица. Билет- то она нам дала один, а написано на нём: «На два лица!» На моё, значит, лицо, и на Мишкино. Мы с ним очень об- радовались, тем более это недалеко от нас, за углом. Мама сказала: — Вы только там не балуйтесь. И дала нам денег, каждому по пятнадцать копеек. И мы пошли с Мишкой. Там в раздевалке была страшная толчея и очередь. Мы с Мишкой встали самые последние. Очередь двигалась мед- ленно. Но вдруг наверху заиграла музыка, и мы с Миш- кой заметались, чтобы поскорее снять пальто. И многие ребята тоже, как только услышали музыку, заметались. Некоторые даже стали реветь. Они боялись, что опоздают на самое интересное. Но тут появилась тётя Дуся. Она крикнула: — Дениска с Мишкой! Вы чего? Идите сюда! И мы побежали к ней, а у неё своя комнатка под лест- ницей, там щётки стоят и вёдра. Тётя Дуся взяла наши ве- щи и сказала: — Здесь и оденетесь! И мы понеслись с Мишкой по лестнице, через ступень- ки, наверх. Ну, а там действительно было красиво! Ни- чего не скажешь! Все потолки были увешаны разноцвет- ными бумажными лентами и фонариками, всюду горели красивые лампы из зеркальных осколков, играла музыка, и в толпе ходили наряженные артисты; один играл на трубе, другой — на барабане. И зайцы тоже были, и кри- вые зеркала, и Петрушка. А в конце зала ещё одна дверь, и на ней было написано: «Комната аттракционов». 105

Я спросил: — Это что такое? А Мишка сказал: — Это разные затеи. И правда, там были разные затеи. Например, там ви- село яблоко на нитке, и надо было заложить руки за спи- ну и так, без рук, это яблоко грызть. Но оно вертится на нитке и никак не даётся. Это очень трудно и даже обидно. Я два раза хватал это яблоко руками и кусал. Но мне не давали его сгрызть, а только смеялись и отнимали. Ещё там была стрельба из лука, а на конце стрелы не наконеч- ник, а резиновая нашлёпка, она присасывается, и вот, кто попадёт в картонку, в центр, где нарисована обезьяна, тому приз — хлопушка с секретом. Мишка стрелял первый, он долго метился, а когда вы- стрелил, то в обезьяну не попал... Я говорю: — Эх ты, стрелок! — Это я ещё не пристрелялся! Если бы дали пять стрел, я бы пристрелялся. А то дали одну — где тут попасть! Я повторяю: — Давай, давай! Гляди-ка, я сейчас же попаду в обезьянку! И дяденька, который распоряжался этим луком, дал мне стрелу и говорит: — Ну, стреляй, снайпер! И сам пошёл поправить обезьянку, потому что она как- то покосилась. А я уже прицелился и всё ждал, когда он поправит, а лук был очень тугой, и я всё время приговари- вал: «Сейчас я попаду в эту обезьянку»,— и вдруг стрела сорвалась, и хлоп! Попал дяденьке в спину. Дяденька обернулся и сказал: — Уходи, озорник, нет тебе больше никакого лука! Я сказал: — Я не нарочно! — и ушёл от этого места. Просто удивительно, как нам не повезло. 106

И вдруг видим, стоят весы. И к ним небольшая, весёлая очередь, которая быстро двигается, и все тут шутят и хохо- чут. И около весов клоун. Я спрашиваю: — Это что за весы? А мне говорят: — Становись, взвешивайся. Если в тебе окажется два- дцать пять кило весу, тогда твоё счастье. Получишь пре- мию: годовую подписку на журнал «Мурзилка». Я говорю: — Мишка, давай попробуем? Гляжу, а Мишки нет. Я решил один попробовать. А вдруг я вешу ровно 25 кило? Вот будет удача!.. А очередь всё двигается, и клоун в шапке ловко так щёлкает рычажками и всё шутит: — У вас килограмм лишний. Меньше кушайте муч- ного! — Щёлк-щёлк! — А вы, уважаемый товарищ, ещё мало каши ели, и всего-то у вас девятнадцать килограм- мов! Заходите через годик.— Щёлк-щёлк! И так далее. И все смеются. И отходят. Очередь движет- ся, и никто не весит ровно двадцать пять кило, и вот дохо- дит дело до меня. Я влез на весы — рычажки щёлк-щёлк, и клоун го- ворит : — Ого! Знаешь игру в горячо-холодно? Я говорю: — Кто ж не знает. Он говорит: — У тебя довольно горячо получилось. Твой вес два- дцать четыре кило пятьсот граммов. Не хватает ровно пол- кило. А жаль. Будь здоров! Подумаешь, всего только полкило не хватает! У меня совсем настроение испортилось. Вот какой день невезучий! И тут Мишка появляется. Я говорю: 107

■ О—\гЧ)

— Где это ваша милость пропадает? Мишка говорит: — Ситро пил. Я говорю: — Хорош, нечего сказать. Я тут стараюсь, «Мурзилку» выигрываю, а он ситро пьёт. И я ему всё рассказал. Мишка говорит: — А ну-ка я! И клоун щёлкнул рычажком и захохотал: — Небольшой перебор-с! Двадцать пять кило пятьсот граммов. Вам надо похудеть. Следующий! Мишка слез и говорит: — Эх, зря я ситро пил... Я говорю: — А причём здесь ситро? А Мишка: — Я целую бутылку выпил! Понимаешь? Я говорю: — Ну и что? Мишка даже разозлился: — Да разве ты не знаешь, что в бутылке помещается ровно пол-литра воды? Я говорю: — Знаю. Ну и что? Тут Мишка прямо зашипел: — А пол-литра воды это и есть полкило. Пятьсот грам- мов! Если бы я не пил, я бы весил ровно двадцать пять кило! Я говорю: — Ну да?! Мишка говорит: — Вот то-то и оно-то! И тут меня словно осенило: — Мишка,— сказал я,— а Мишка! «Мурзилка-то» наш! Мишка говорит: — А каким образом? 110

Я говорю: — А таким. Пришло моё время ситро пить. У меня как раз пятьсот граммов не хватает! Мишка даже подскочил: — Всё ясно, бежим в буфет! И мы быстро купили бутылку воды, продавщица её от- купорила, а Мишка спросил: — Тётя, а в бутылке всегда ровно пол-литра? Продавщица ответила: — Конечно. Я взял бутылку, сел за столик и начал пить. Мишка сто- ял рядом и смотрел. Вода была очень холодная. Но я вы- пил полный стакан просто залпом. Мишка сейчас же налил мне второй, но там ещё осталось на дне довольно много, и мне уже не хотелось больше пить. Мишка сказал: — Давай, не задерживай. А я сказал: — Уж очень холодная. Как бы ангину не схватить. Мишка говорит: — Ты не будь мнительным. Говори, струсил, да? Я говорю: — Это ты, наверно, струсил. И стал пить второй стакан. Он довольно трудно в меня лился. Я как только три чет- верти этого второго стакана выпил, так понял, что я уже полный. До краёв. Я говорю: — Стоп, Мишка! Больше не войдёт! Он говорит: — Войдёт, войдёт. Это только так кажется! Пей. Я попробовал. Не лезет. Мишка говорит: — Ты чего расселся, как барон? Ты встань, так вле- зет! Я встал. И правда, допил стакан, каким-то чудом. 111

А Мишка сейчас же налил мне всё, что оставалось в бу- тылке. Получилось больше, чем полстакана. Я говорю: — Я сейчас лопну. Мишка говорит: — А как же я не лопнул? А ведь тоже думал, что лоп- ну. Давай, поднажми. Я говорю: — Мишка. Если. Я лопну. Ты. Будешь. Отвечать. Он говорит: — Хорошо. Пей давай. И я опять стал пить. И всё выпил. Просто чудеса какие- то! Только я говорить не мог. Потому что вода перелилась уже выше горла и булькала во рту. И понемножку вылива- лась из носа. И я побежал к весам. Клоун не узнал меня. Он сделал «щёлк-щёлк» и вдруг закричал на весь зал: — Уррря. Есть! Точно!!! Тютелька в тютельку. Годовая подписка на «Мурзилку» выиграна! Она досталась маль- чику, который весит ровно двадцать пять килограммов. Вот квитанция, сейчас я её заполню. Похлопаем! Он взял мою левую руку и поднял её вверх, и все захло- пали, и клоун спел туш! Потом он взял вечное перо и сказал: — Ну! Как тебя зовут? Имя и фамилия? Отвечай! Но я молчал. Я был наполненный и не мог говорить. Тут Мишка закричал: — Его зовут Денис. Фамилия Кораблёв! Пишите, я его знаю! Клоун протянул мне заполненную квитанцию и сказал: — Скажи хоть спасибо! Я мотнул головой, а Мишка опять закричал: — Это он говорит «спасибо». Я его знаю! А клоун говорит: — Ну и мальчик! Выиграл «Мурзилку», а сам молчит, как будто воды в рот набрал! 5 В Драгунский 113

А Мишка говорит: — Не обращайте внимания, он застенчивый, я его знаю! И он схватил меня за руку и поволок вниз. И я на улице немножко отдышался. Я сказал: — Мишка, мне как-то не хочется нести эту подписку домой, раз во мне только двадцать четыре с половиной кило. А Мишка говорит: — Тогда отдай мне. Во мне-то аккурат двадцать пять. Если б я не пил ситро, я бы сразу её получил. Давай сюда. Я говорю: — Что же я, по-твоему, напрасно страдал? Нет уж, пусть она будет наша общая — напополам! Тогда Мишка сказал: — Правильно!И Мишка поклонился и полез со сцены. И все ему здо- рово хлопали, потому что, во-первых, стихи были очень хорошие, а во-вторых, подумать только: Мишка сам их сочинил! Просто молодец! И тут опять вышла Люся и объявила: — Выступает Валерий Таги лов, первый класс «В»! Все опять захлопали ещё сильнее, а Люся поставила стул на самой серёдке. И тут вышел наш Валерка со своим маленьким аккордеоном и сел на стул, а чемодан от аккор- деона поставил себе под ноги, чтобы они не болтались в воз- духе. Он сел и заиграл вальс «Амурские волны». И все слу- шали, и я тоже слушал и всё время думал: «Как это Ва- лерка так быстро перебирает пальцами?» И я стал тоже так быстро перебирать пальцами по воздуху, но не мог по- спеть за Валеркой. А сбоку, у стены, стояла Валеркина бабушка, она помаленьку дирижировала, когда Валерка играл. И он хорошо играл, громко, мне очень понравилось. Но вдруг он в одном месте сбился. У него остановились пальцы. Валерка немножко покраснел, но опять зашевелил пальцами, как будто дал им разбежаться; но пальцы добе- жали до какого-то места и опять остановились, ну просто как будто споткнулись. Валерка стал совсем красный и снова стал разбегаться, но теперь его пальцы бежали как- то боязливо, как будто знали, что они всё равно опять споткнутся, и я уже готов был лопнуть от злости, но в это время на том самом месте, где Валерка два раза спотыкал- ся, его бабушка вдруг вытянула шею, вся подалась вперёд и запела: ...Серебрятся волны, Серебрятся волны... И Валерка сразу подхватил, и пальцы у него как будто перескочили через какую-то неудобную ступеньку и побе- жали дальше, дальше, быстро и ловко до самого конца. Вот уж ему хлопали так хлопали! 117

После этого на сцену выскочили шесть девочек из пер- вого «А» и шесть мальчиков из первого «Б». У девочек в волосах были разноцветные ленты, а у мальчиков ничего не было. Они стали танцевать украинский гопак. Потом Борис Сергеевич сильно ударил по клавишам и кончил играть. А мальчишки и девчонки ещё топали по сцене сами, без музыки, кто как, и это было очень весело, и я уже собрался тоже слазить к ним на сцену, но они вдруг разбежались. Вышла Люся и сказала: — Перерыв пятнадцать минут. После перерыва уча- щиеся четвёртого класса покажут пьесу, которую они со- чинили всем коллективом, под названием «Собаке — со- бачья и смерть». И все задвигали стульями и пошли кто куда, а я вытащил из кармана своё яблоко и начал его догры- зать. А наша октябрятская вожатая Люся стояла тут же ря- дом. Вдруг к ней подбежала довольно высокая рыженькая девочка и сказала: — Люся, можешь себе представить — Егоров не явился! Люся всплеснула руками: — Не может быть! Что же делать? Кто же будет зво- нить и стрелять? Девочка сказала: — Нужно немедленно найти какого-нибудь сообрази- тельного паренька, мы его научим, что делать. Тогда Люся стала глядеть по сторонам и заметила, что я стою и грызу яблоко. Она сразу обрадовалась: — Вот,— сказала она.— Дениска! Чего же лучше! Он нам поможет! Дениска, иди сюда! Я подошёл к ним поближе. Рыжая девочка посмотрела на меня и сказала: — А он, вправду, сообразительный? Люся говорит: — По-моему, да! 118

А рыжая девочка говорит: — А так, с первого взгляда, не скажешь. Я сказал: — Можешь успокоиться! Я сообразительный. Тут они с Люсей засмеялись, и рыжая Девочка потащи- ла меня за сцену. Там стоял мальчик из четвёртого класса, он был в чёр- ном костюме, и у него были засыпаны мелом волосы, как будто он седой; он держал в руках пистолет, а рядом с ним стоял другой мальчик, тоже из четвёртого класса. Этот мальчик был приклеен к бороде, на носу у него сидели синие очки, и он был в клеёнчатом плаще, с поднятым во- ротником. Тут же были и ещё мальчики и девочки, кто с портфелем в руках, кто с чем, а одна девочка в косынке, халатике и с веником. Я как увидел у мальчика в чёрном костюме пистолет, так сразу спросил его: — Это настоящий? Но рыжая девочка перебила меня: — Слушай, Дениска! — сказала она.— Ты будешь нам помогать. Встань тут сбоку и смотри на сцену. Когда вот этот мальчик скажет: «Этого вы от меня не добьётесь, гражданин Гадюкин!» — ты сразу позвони в этот звонок. Понял? И она протянула мне велосипедный звонок. Я взял его. Девочка сказала: — Ты позвонишь, как будто это телефон, а этот маль- чик снимет трубку, поговорит по телефону и уйдёт со сце- ны. А ты стой и молчи. Понял? Я сказал: — Понял, понял... Чего тут не понять? А пистолет у не- го настоящий? Парабеллум или какой? — Погоди ты со своим пистолетом... Именно, что он не настоящий! Слушай: стрелять будешь ты здесь, за сценой. Когда вот этот, с бородой, останется один, он схватит со 119

стола папку и кинется к окну, а этот мальчик, в чёрном костюме, в него прицелится, тогда ты возьми эту дощечку и что есть силы стукни по стулу. Вот так, только гораздо сильней! И рыженькая девочка бахнула по стулу доской. Полу- чилось очень здорово, как настоящий выстрел. Мне понра- вилось. — Здорово! —- сказал я.— А потом? — Это всё,— сказала девочка.— Если понял, повтори! Я всё повторил. Слово в слово. Она сказала: — Смотри же, не подведи! Я сказал: — Можешь успокоиться. Я не подведу. И тут раздался наш школьный звонок, как на уроки. Я положил велосипедный звонок на отопление, присло- нил дощечку к стулу, а сам стал смотреть в щёлочку зана- веса. Я увидел, как пришла Раиса Ивановна и Люся, и как садились ребята, и как бабушки опять встали у стенок, а сзади чей-то папа взгромоздился на табуретку и начал наводить на сцену фотоаппарат. Было очень интересно, отсюда смотреть туда, гораздо интересней, чем оттуда сюда. Постепенно все стали затихать, и девочка, которая меня привела, побежала на другую сторону сцены и потянула за верёвку. И занавес открылся, и эта девочка спрыгнула в зал. А на сцене стоял стол, и за ним сидел мальчик в чёр- ном костюме, и я знал, что в кармане у него пистолет. А напротив этого мальчика ходил мальчик с бородой. Он сначала рассказал, что долго жил за границей, а теперь вот приехал опять, и потом стал нудным голосом приставать и просить, чтобы мальчик в чёрном костюме показал ему план аэродрома. Но тот сказал: — Этого вы от меня не добьётесь, гражданин Гадю- кин! Тут я сразу вспомнил про звонок и протянул руку 121

к отоплению. Но звонка там не было. Я подумал, что он упал на пол, и наклонился посмотреть. Но его не было и на полу. Я даже весь обомлел. Потом я взглянул на сцену. Там было тихо-тихо. Но потом мальчик в чёрном костюме по- думал и снова сказал: — Да-да! Этого вы от меня не добьётесь, гражданин Га- дюкин! Я просто не знал, что делать. Где звонок? Он только что был здесь! Не мог же рн сам ускакать, как лягушка! Может быть, он скатился за батарею? Я присел на корточки и стал шарить по пыли за батареей. Звонка не было! Нету!.. Люди добрые! Что же делать?! А на сцене бородатый мальчик стал ломать себе паль- цы и кричать. — Я вас пятый раз умоляю! Всё-таки покажите мне план аэродрома! А мальчик в чёрном костюме повернулся ко мне лицом и закричал страшным голосом: — Этого вы от меня не добьётесь, гражданин Гадю- кин! И погрозил мне кулаком. И бородатый тоже погрозил мне кулаком. Они оба мне грозили! Я подумал, что они меня убьют. Но ведь не было звон- ка! Звонка-то не было! Он же потерялся! Тогда мальчик в чёрном костюме схватился за воло- сы и сказал, глядя на меня с умоляющим выражением лица: — Сейчас, наверно, позвонит телефон! Вот увидите, сейчас позвонит телефон! Сейчас позвонит!.. И тут меня осенило. Я высунул голову на сцену и бы- стро сказал: — Динь-динь-динь! И все в зале страшно рассмеялись. Но мальчик в чёр- ном костюме очень обрадовался и сразу схватился за труб- ку. Он весело сказал: — Слушаю вас! — и вытер йот со лба. 122

А дальше всё пошло как по маслу. Мальчик в чёрном встал и сказал бородатому: — Меня вызывают. Я приеду через несколько ми- нут. И ушёл со сцены. И встал на другой стороне. И тут мальчишка с бородой пошёл на цыпочках к его столу и стал там рыться и всё время оглядывался. Потом он злорадно рассмеялся, схватил какую-то папку и побежал к задней стене, на которой было наклеено картонное окно. Тут вы- бежал другой мальчик и стал в него целиться из пистолета. Я сразу схватил доску да как трахну по стулу изо всех сил. А на стуле сидела какая-то неизвестная кошка. Она закри- чала диким голосом, потому что я попал ей по хвосту. Вы- стрела не получилось, зато кошка поскакала на сцену. А мальчик в чёрном костюме бросился на бородатого и стал душить. Кошка носилась между ними. Пока мальчики боролись, у бородатого отвалилась борода. Кошка решила, что это мышь, схватила её и убежала. А мальчик, как толь- ко увидел, что он остался без бороды, так сразу лёг на пол — как будто умер. Тут на сцену прибежали остальные ребята из четвёртого класса, кто с портфелем, кто с вени- ком, они все стали спрашивать: — Кто стрелял? Что за выстрелы? А никто не стрелял. Просто кошка подвернулась и все- му помешала. Но мальчик в чёрном костюме сказал: — Это я убил шпиона Гадюкина! И тут рыженькая девочка закрыла занавес. И все, кто были в зале, хлопали так сильно, что у меня заболела го- лова. Я быстренько спустился в раздевалку, оделся и по- бежал домой. А когда я бежал, мне всё время что-то мешало. Я оста- новился, полез в карман и вынул оттуда... велосипедный звонок!

РЫЦАРИ Когда репетиция хора мальчиков окончилась, учитель пения Борис Сергеевич сказал: — Ну-ка, расскажите, кто из вас что подарил маме на Восьмое Марта? Ну-ка ты, Денис, докладывай. Я сказал: — Я маме на Восьмое Марта подарил подушечку для иголок. Красивую. На лягушку похожа. Три дня шил, все пальцы исколол. Я две такие сшил. А Мишка добавил: — Мы все по две сшили. Одну — маме, а другую Раисе Ивановне. — Это почему же все? — спросил Борис Сергеевич.— Вы что, так сговорились, чтобы всем шить одно и то же? — Да нет,— сказал Валерка,— это у нас в кружке «Умелые руки» — мы подушечки проходим. Сперва прохо- дили чёртиков, а теперь подушечки. — Каких ещё чёртиков? — удивился Борис Сергеевич. Я сказал: — Пластилиновых! Наши руководители Володя и Толя из восьмого класса полгода с нами чёртиков проходили. Как придут, как сейчас: «Лепите чёртиков!»— Ну мы лепим, а они в шахматы играют. — С ума сойти,— сказал Борис Сергеевич.— Подушеч- ки! Придётся разобраться! Стойте! — и он вдруг весело рао- смеялся.— А сколько у вас мальчишек в первом «В»? — Пятнадцать,— сказал Мишка,— а девчонок два- дцать пять. Тут Борис Сергеевич прямо покатился от смеха. А я сказал: — У нас в стране вообще женского населения больше, чем мужского. Но Борис Сергеевич отмахнулся от меня. — Я не про то. Просто интересно посмотреть, как 124

Раиса Ивановна получает пятнадцать подушечек в пода- рок! Ну ладно, слушайте: кто из вас собирается поздра- вить своих мам с Первым Маем? Тут пришла наша очередь смеяться. Я сказал: — Вы, Борис Сергеевич, наверное, шутите? — Не шучу. Поздравлять мам надо с каждым праздни- ком, и это будет по-рыцарски. Ну, кто знает, кто такой ры- царь? Я сказал: — Он на лошади и в железном костюме. Борис Сергеевич кивнул. — Да, так было давно. И вы, когда подрастёте, прочтё- те много книжек про рыцарей, но и сейчас, если про кого говорят, что он рыцарь, то имеют в виду благородного, са- моотверженного, великодушного человека. И я думаю, что каждый из вас должен обязательно быть рыцарем. Подни- мите руки, кто здесь рыцарь? Мы все подняли руки. — Я так и знал,— сказал Борис Сергеевич,— молодцы! И мы пошли по домам. А по дороге Мишка сказал: — Я маме конфет куплю, у меня деньги есть. Пришёл я домой, а дома никого нету. И меня досада взяла. А тут прибежал Мишка, в руках у него уже наряд- ная коробочка с надписью: «Первое Мая». Мишка говорит: — Готово, теперь я рыцарь. А ты что сидишь? — Мишка, ты рыцарь? — сказал я. — Рыцарь,— говорит Мишка. — Тогда дай взаймы. Мишка огорчился. — Я всё истратил до копейки. — Что же делать? — Поискать,— говорит Мишка.— Может, куда зава- лилась хоть одна монетка, давай поищем. И мы всю комнату облазили: и за диваном, и под шка- фом смотрели, и я все туфли мамины перетряхнул, и даже в пудре у неё пальцем поковырял. Нету нигде. 125

Вдруг Мишка раскрыл буфет: — Стой, а это что такое? — Где? — говорю я.— Ах это, это бутылки. Ты что не видишь? Здесь два вина: в одной бутылке чёрное, а в дру- гой жёлтое. Это для гостей, к нам завтра гости придут. Мишка говорит: — Эх, пришли бы ваши гости вчера, и были бы у тебя деньги. — Это как? — А бутылки,— говорит Мишка,— да за пустые бутыл- ки всегда деньги дают. Я говорю: — Что же ты раньше молчал? Сейчас мы это дело ула- дим! Давай банку из-под компота, вон на окне стоит. Миша протянул мне банку, а я открыл бутылку и вылил черновато-красное вино в банку. — Правильно,— сказал Мишка,— что ему сделается?.. — Ну конечно,— сказал я.— А куда вторую? — Да сюда же,— говорит Мишка,— не всё равно? И это вино и то вино. — Ну да,— сказал я.— Если бы одно было вино, а дру- гое керосин, тогда нельзя, а так, пожалуйста, ещё лучше. Держи банку. И мы вылили туда и вторую бутылку. Я сказал: — Ставь её на окно! Так. Прикрой блюдечком, а теперь бежим! — И мы припустились. За эти две бутылки нам да- ли двадцать четыре копейки. И я купил маме конфет. Мне ещё две копейки сдачи дали. Я пришёл домой весёлый, по- тому что я стал рыцарем, и, как только мама с папой при- шли, я сказал: — Мам, я теперь рыцарь. Нас Борис Сергеевич научил! Мама сказала: — Ну-ка расскажи! Я рассказал, что завтра я маме сделаю сюрприз. Мама сказала: 126

— А где же ты денег достал? А я сказал: — Я, мам, пустую посуду сдал. Вот две копейки сдачи. Тут папа сказал: — Молодец! Давай-ка мне две копейки на автомат! Мы сели обедать. Потом папа откинулся на спинку сту- ла и улыбнулся: — Компотику бы. — Извини, я сегодня не успела,— сказала мама. Но папа подмигнул мне: — А это что? Я давно уже заметил. И он подошёл к окну, снял блюдечко и хлебнул прямо из банки. Но что тут было! Он закричал не своим голосом: — Что это такое? Что это за отрава?! Я сказал: — Папа, не пугайся. Это не отрава. Это два твоих вина! — Какие два вина?! — закричал он громче прежнего. — Чёрное и жёлтое,— сказал я,— что стояли в буфете. Ты, главное, не пугайся. Папа распахнул дверцу буфета. Потом он заморгал глазами. Он смотрел на меня с таким удивлением, как буд- то я был не обыкновенный мальчик, а какой-нибудь си- ненький или в крапинку. Я сказал: — Ты что, папа, удивляешься? Я слил твои два вина в банку, а то где бы я взял пустую посуду? Мама вскрикнула: — Ой! И упала на диван. Она стала смеяться, да так сильно, что я думал, ей станет плохо. Я ничего не мог понять, а па- па закричал: — Хохочете? А, между прочим, этот рыцарь сведёт меня с ума, но лучше я его раньше выдеру, чтобы он забыл раз и навсегда свои рыцарские манеры. И папа стал делать вид, что он ищет ремень. 127— Где он? — кричал папа.— Куда он провалился? По- дайте мне этого Айвенго! А я был за книжным шкафом. Я уже давно был там на всякий случай. А то папа что-то сильно волновался. Он кричал: — Слыханное ли дело выливать в банку коллекцион- ный чёрный «Мускат» и разбавлять его жигулёвским пи- вом?! А мама от смеха еле-еле приговаривала: — Ведь это он... Из лучших побуждений... Ведь он же... Рыцарь... Я умру... от смеха. И она продолжала смеяться. А папа ещё немного пометался по комнате и потом ни с того ни с сего подошёл к маме. Он сказал: — Как я люблю твой смех. И наклонился и поцеловал маму. И я тогда спокойно вылез из-за шкафа.

КУРИНЫЙ БУЛЬОН Мама принесла из магазина большую курицу. На го- лове у неё был большой красивый гребешок. Мама повесила её за окно и сказала: — Если папа придёт раньше меня, пусть сварит. Пере- дашь? Я сказал: — С удовольствием! И мама ушла в институт. А я достал акварельные крас- ки и стал рисовать. Я хотел нарисовать белочку, как она прыгает в лесу по деревьям, и у меня сначала здорово вы- ходило, но потом я посмотрел и увидел, что получилась вовсе не белочка, а какой-то дядька, похожий на Мойдо- дыра. Белкин хвост получился, как его нос, а ветки на де- реве, как волосы, уши и шапка... Я очень удивился, как могло так получиться, и, когда пришёл папа, я сказал: — Угадай, папа, что я нарисовал? Он посмотрел и задумался: — Пожар? Я сказал: — Ты что, папа? Ты посмотри хорошенько? Тогда папа посмотрел как следует и сказал: — Ах, извини, это, наверное, футбол... Я сказал: — Ты какой-то невнимательный! Ты, наверно, устал? А он: — Да нет, просто есть хочется. Не знаешь, что на обед? Я сказал: — Вон, за окном курица висит. Свари и съешь! Папа отцепил курицу от форточки и положил её на стол. Он сказал: — Легко сказать — свари! Сварить можно. Сварить — 129

это ерунда. Вопрос, в каком бы виде нам её съесть? Из ку- рицы можно приготовить не меньше сотни чудесных пита- тельных блюд. Можно, например, сделать простые куриные котлеты, а можно закатить министерский шницель — с ви- ноградом! Я про это читал! Можно сделать такую котлету на косточке — называется «киевская» — пальчики обли- жешь. Можно сварить курицу с лапшой, а можно прида- вить ее утюгом, облить чесноком, и получится, как в Гру- зии, «цыплёнок табака». Можно, наконец... Но я его перебил. Я сказал: — Ты, папа, свари что-нибудь простое, без утюгов. Что- нибудь, понимаешь, самое быстрое! Папа сразу согласился: — Верно, сынок! Нам что важно? Поесть побыстрей! Это ты ухватил самую суть. Что же можно сварить по- быстрей? Ответ простой и ясный: бульон! Куриный бульон! Папа даже руки потёр. Я спросил: — А ты бульон умеешь? Но папа только засмеялся. — А чего тут уметь? — У него заблестели глаза.— Бульон — это проще пареной репы: положи в воду и жди, когда сварится, вот и вся премудрость. Решено! Мы варим бульон, и очень скоро у нас будет обед из двух блюд: на первое — бульон с хлебом, на второе — курица варёная, горячая, дымящаяся. Я сказал: — А что я должен делать? — Вот погляди. Видишь, на курице какие-то волоски. Ты их состриги. А я пока пойду на кухню и поставлю воду кипятить. И он пошёл на кухню. А я взял мамины ножницы и стал подстригать на курице волоски по одному. Сначала я ду- мал, что их будет немного, но потом пригляделся и увидел, что очень много, даже чересчур. И я стал их состригать, и старался быстро стричь, как в парикмахерской. 130

Папа вошёл в комнату, поглядел на меня и сказал: — С боков больше снимай, а то получится под бокс! Я сказал: — Не очень-то быстро выстригается... Но тут папа вдруг как хлопнет себя по лбу: — Ну и бестолковые же мы с тобой, Дениска! И как это я позабыл. Кончай стрижку! Её нужно опалить на огне! Понимаешь? Так все делают. Мы её на огне подпалим, и все волоски сгорят. За мной! И он схватил курицу и побежал с нею на кухню. А я за ним. Мы зажгли новую горелку, потому что на одной уже стояла кастрюля с водой, и стали обжигать курицу на огне. А она горела, и на всю квартиру пахло палёной шерстью. Папа поворачивал её с боку на бок и приговаривал: — Сейчас, сейчас! Ох, и хорошая курочка! Сейчас она у нас вся обгорит и станет чистенькая и беленькая... Но курица, наоборот, становилась какая-то чёрнень- кая, вся какая-то обугленная, и папа, наконец, погасил газ. Он сказал: — По-моему, она как-то неожиданно прокоптилась. Ты любишь копчёную курицу? Я сказал: — Нет. Это она не прокоптилась, просто она вся в саже. Давай-ка, папа, я её вымою. Он прямо обрадовался: — Ты молодец! — сказал он.— Ты сообразительный. Это у тебя хорошая наследственность. Ты весь в меня. Ну-ка, дружок, возьми и вымой её хорошенько под краном, а то я уже устал от этой возни. И он уселся на табурет. А я сказал: — Сейчас, я её мигом! И я подошёл к раковине и пустил воду, подставил под неё курицу и стал тереть её правой рукой изо всех сил. Курица была очень горячая и грязная, и я сразу запачкал 131

свои руки до самых локтей. Папа покачивался на табу- рете. — Вот,— сказал я,— что ты, папа, с ней наделал. Совершенно не отстирывается... Сажи очень много, кош- мар. — Пустяки,— сказал папа,— сажа только сверху. Не может же она вся состоять из сажи? Подожди-ка! И папа пошёл в ванную и принёс мне оттуда большой кусок земляничного мыла. — На,— сказал он,— мой как следует! Намыливай! И я стал намыливать эту несчастную курицу. У неё стал какой-то совсем уже дохловатый вид. Я довольно здо- рово её намылил, но она очень плохо отмывалась, с неё стекала грязь, стекала уже, наверно, с полчаса, но чище она не становилась. Я сказал: — Этот проклятый петух только размазывается от мыла. Тогда папа сказал: — Вот щётка! Возьми-ка, потри её хорошенько! Снача- ла спинку, а уж потом всё остальное... Я стал тереть. Я тёр изо всех сил и в некоторых местах даже протирал кожу. Но мне всё равно было очень трудно, потому что курица вдруг словно ожила и начала вертеть- ся у меня в руках, скользить и каждую секунду норовила выскочить. А папа не сходил со своей табуретки и всё ко- мандовал : — Крепче три! Ловчее! Держи за крылья! Эх ты! Да ты, я вижу, совсем не умеешь мыть курицу. Я тогда сказал: — Пап, ты попробуй сам! И я протянул ему курицу. Но он не успел её взять, как вдруг она прыгнула у меня из рук и ускакала под самый дальний шкафчик. Но папа не растерялся. Он сказал: — Подай швабру! 132

И, когда я подал, папа стал шваброй выгребать её из- под шкафа. Он сначала оттуда выгреб старую мышеловку, потом моего прошлогоднего оловянного солдатика, и я очень обрадовался, ведь я думал, что совсем потерял его, а он тут как тут, мой дорогой. Потом папа вытащил, наконец, курицу. Она была вся в пыли. А папа был весь красный. Но он ухватил её за лап- ку и поволок опять под кран. Он сказал: — Ну, теперь держись, синяя птица! И он довольно чисто её прополоскал и положил в ка- стрюлю. В это время пришла мама. Она спросила: — Что тут у вас за разгром? А папа вздохнул и сказал: — Курицу варим. Мама спросила: — Давно? — Только сейчас окунули,— сказал папа. Мама сняла с кастрюльки крышку. — Солили? — спросила она. — Потом,— сказал папа,— когда сварится. Но мама понюхала кастрюльку. — Потрошили? — сказала она. — Потом,— сказал папа,— когда сварится. Мама вздохнула и вынула курицу из кастрюльки. Она сказала: — Дениска, принеси мне фартук, пожалуйста. Придёт- ся всё за вас доделывать, горе-повара. А я побежал в комнату, взял фартук и захватил со сто- ла картинку свою. Я отдал маме фартук и спросил её про рисунок: — Ну-ка, что я нарисовал? Угадай, мама! Мама посмотрела и сказала: — Швейная машинка? Да?— Где он? — кричал папа.— Куда он провалился? По- дайте мне этого Айвенго! А я был за книжным шкафом. Я уже давно был там на всякий случай. А то папа что-то сильно волновался. Он кричал: — Слыханное ли дело выливать в банку коллекцион- ный чёрный «Мускат» и разбавлять его жигулёвским пи- вом?! А мама от смеха еле-еле приговаривала: — Ведь это он... Из лучших побуждений... Ведь он же... Рыцарь... Я умру... от смеха. И она продолжала смеяться. А папа ещё немного пометался по комнате и потом ни с того ни с сего подошёл к маме. Он сказал: — Как я люблю твой смех. И наклонился и поцеловал маму. И я тогда спокойно вылез из-за шкафа.

КУРИНЫЙ БУЛЬОН Мама принесла из магазина большую курицу. На го- лове у неё был большой красивый гребешок. Мама повесила её за окно и сказала: — Если папа придёт раньше меня, пусть сварит. Пере- дашь? Я сказал: — С удовольствием! И мама ушла в институт. А я достал акварельные крас- ки и стал рисовать. Я хотел нарисовать белочку, как она прыгает в лесу по деревьям, и у меня сначала здорово вы- ходило, но потом я посмотрел и увидел, что получилась вовсе не белочка, а какой-то дядька, похожий на Мойдо- дыра. Белкин хвост получился, как его нос, а ветки на де- реве, как волосы, уши и шапка... Я очень удивился, как могло так получиться, и, когда пришёл папа, я сказал: — Угадай, папа, что я нарисовал? Он посмотрел и задумался: — Пожар? Я сказал: — Ты что, папа? Ты посмотри хорошенько? Тогда папа посмотрел как следует и сказал: — Ах, извини, это, наверное, футбол... Я сказал: — Ты какой-то невнимательный! Ты, наверно, устал? А он: — Да нет, просто есть хочется. Не знаешь, что на обед? Я сказал: — Вон, за окном курица висит. Свари и съешь! Папа отцепил курицу от форточки и положил её на стол. Он сказал: — Легко сказать — свари! Сварить можно. Сварить — 129

это ерунда. Вопрос, в каком бы виде нам её съесть? Из ку- рицы можно приготовить не меньше сотни чудесных пита- тельных блюд. Можно, например, сделать простые куриные котлеты, а можно закатить министерский шницель — с ви- ноградом! Я про это читал! Можно сделать такую котлету на косточке — называется «киевская» — пальчики обли- жешь. Можно сварить курицу с лапшой, а можно прида- вить ее утюгом, облить чесноком, и получится, как в Гру- зии, «цыплёнок табака». Можно, наконец... Но я его перебил. Я сказал: — Ты, папа, свари что-нибудь простое, без утюгов. Что- нибудь, понимаешь, самое быстрое! Папа сразу согласился: — Верно, сынок! Нам что важно? Поесть побыстрей! Это ты ухватил самую суть. Что же можно сварить по- быстрей? Ответ простой и ясный: бульон! Куриный бульон! Папа даже руки потёр. Я спросил: — А ты бульон умеешь? Но папа только засмеялся. — А чего тут уметь? — У него заблестели глаза.— Бульон — это проще пареной репы: положи в воду и жди, когда сварится, вот и вся премудрость. Решено! Мы варим бульон, и очень скоро у нас будет обед из двух блюд: на первое — бульон с хлебом, на второе — курица варёная, горячая, дымящаяся. Я сказал: — А что я должен делать? — Вот погляди. Видишь, на курице какие-то волоски. Ты их состриги. А я пока пойду на кухню и поставлю воду кипятить. И он пошёл на кухню. А я взял мамины ножницы и стал подстригать на курице волоски по одному. Сначала я ду- мал, что их будет немного, но потом пригляделся и увидел, что очень много, даже чересчур. И я стал их состригать, и старался быстро стричь, как в парикмахерской. 130

Папа вошёл в комнату, поглядел на меня и сказал: — С боков больше снимай, а то получится под бокс! Я сказал: — Не очень-то быстро выстригается... Но тут папа вдруг как хлопнет себя по лбу: — Ну и бестолковые же мы с тобой, Дениска! И как это я позабыл. Кончай стрижку! Её нужно опалить на огне! Понимаешь? Так все делают. Мы её на огне подпалим, и все волоски сгорят. За мной! И он схватил курицу и побежал с нею на кухню. А я за ним. Мы зажгли новую горелку, потому что на одной уже стояла кастрюля с водой, и стали обжигать курицу на огне. А она горела, и на всю квартиру пахло палёной шерстью. Папа поворачивал её с боку на бок и приговаривал: — Сейчас, сейчас! Ох, и хорошая курочка! Сейчас она у нас вся обгорит и станет чистенькая и беленькая... Но курица, наоборот, становилась какая-то чёрнень- кая, вся какая-то обугленная, и папа, наконец, погасил газ. Он сказал: — По-моему, она как-то неожиданно прокоптилась. Ты любишь копчёную курицу? Я сказал: — Нет. Это она не прокоптилась, просто она вся в саже. Давай-ка, папа, я её вымою. Он прямо обрадовался: — Ты молодец! — сказал он.— Ты сообразительный. Это у тебя хорошая наследственность. Ты весь в меня. Ну-ка, дружок, возьми и вымой её хорошенько под краном, а то я уже устал от этой возни. И он уселся на табурет. А я сказал: — Сейчас, я её мигом! И я подошёл к раковине и пустил воду, подставил под неё курицу и стал тереть её правой рукой изо всех сил. Курица была очень горячая и грязная, и я сразу запачкал 131

свои руки до самых локтей. Папа покачивался на табу- рете. — Вот,— сказал я,— что ты, папа, с ней наделал. Совершенно не отстирывается... Сажи очень много, кош- мар. — Пустяки,— сказал папа,— сажа только сверху. Не может же она вся состоять из сажи? Подожди-ка! И папа пошёл в ванную и принёс мне оттуда большой кусок земляничного мыла. — На,— сказал он,— мой как следует! Намыливай! И я стал намыливать эту несчастную курицу. У неё стал какой-то совсем уже дохловатый вид. Я довольно здо- рово её намылил, но она очень плохо отмывалась, с неё стекала грязь, стекала уже, наверно, с полчаса, но чище она не становилась. Я сказал: — Этот проклятый петух только размазывается от мыла. Тогда папа сказал: — Вот щётка! Возьми-ка, потри её хорошенько! Снача- ла спинку, а уж потом всё остальное... Я стал тереть. Я тёр изо всех сил и в некоторых местах даже протирал кожу. Но мне всё равно было очень трудно, потому что курица вдруг словно ожила и начала вертеть- ся у меня в руках, скользить и каждую секунду норовила выскочить. А папа не сходил со своей табуретки и всё ко- мандовал : — Крепче три! Ловчее! Держи за крылья! Эх ты! Да ты, я вижу, совсем не умеешь мыть курицу. Я тогда сказал: — Пап, ты попробуй сам! И я протянул ему курицу. Но он не успел её взять, как вдруг она прыгнула у меня из рук и ускакала под самый дальний шкафчик. Но папа не растерялся. Он сказал: — Подай швабру! 132

И, когда я подал, папа стал шваброй выгребать её из- под шкафа. Он сначала оттуда выгреб старую мышеловку, потом моего прошлогоднего оловянного солдатика, и я очень обрадовался, ведь я думал, что совсем потерял его, а он тут как тут, мой дорогой. Потом папа вытащил, наконец, курицу. Она была вся в пыли. А папа был весь красный. Но он ухватил её за лап- ку и поволок опять под кран. Он сказал: — Ну, теперь держись, синяя птица! И он довольно чисто её прополоскал и положил в ка- стрюлю. В это время пришла мама. Она спросила: — Что тут у вас за разгром? А папа вздохнул и сказал: — Курицу варим. Мама спросила: — Давно? — Только сейчас окунули,— сказал папа. Мама сняла с кастрюльки крышку. — Солили? — спросила она. — Потом,— сказал папа,— когда сварится. Но мама понюхала кастрюльку. — Потрошили? — сказала она. — Потом,— сказал папа,— когда сварится. Мама вздохнула и вынула курицу из кастрюльки. Она сказала: — Дениска, принеси мне фартук, пожалуйста. Придёт- ся всё за вас доделывать, горе-повара. А я побежал в комнату, взял фартук и захватил со сто- ла картинку свою. Я отдал маме фартук и спросил её про рисунок: — Ну-ка, что я нарисовал? Угадай, мама! Мама посмотрела и сказала: — Швейная машинка? Да?

СТАРЫЙ МОРЕХОД Марья Петровна часто ходит к нам чай пить. Она вся такая полная, платье на неё натянуто тесно, как наволоч- ка на подушку. У неё в ушах разные серёжки болтаются, и душится она чем-то сухим и сладким. Я когда этот запах слышу, так у меня сразу горло сжимает. Марья Петровна всегда как только меня увидит, так сразу начинает при- ставать: кем я хочу быть. Я ей уже пять раз объяснял, а она всё продолжает задавать один и тот же вопрос. Чуд- ная. Она когда первый раз к нам пришла, на дворе была весна, деревья все распустились, и в окно пахло зеленью, и, хотя был уже вечер, всё равно было светло. И вот мама стала меня посылать спать, и, когда я не захотел ложить- ся, эта Марья Петровна вдруг говорит: — Будь умницей, ложись спать, а в следующее воскре- сенье я тебя на дачу возьму, на Клязьму. Мы на электрич- ке поедем. Там речка есть и собака, и мы на лодке пока- таемся все втроём... И я сразу лёг, и укрылся с головой, и стал думать о сле- дующем воскресенье, как я поеду на дачу, и пробегусь бо- сиком по траве, и увижу речку, и, может быть, мне дадут погрести, и уключины будут звенеть, и вода будет буль- кать, и с вёсел в воду будут стекать капли, прозрачные, как стекло. И я подружусь там с собачонкой, Жучкой или Ту- зиком, и буду смотреть в его жёлтые глаза, и потрогаю его язык, такой красивый и приятный, когда он его высунет от жары. И я так лежал, и думал, и слышал смех Марьи Петров- ны, и незаметно заснул, и потом целую неделю, когда ло- жился спать, думал всё то же самое. И когда наступила суббота, я вычистил ботинки и зубы, и взял свой перочин- ный ножик, и наточил его о плиту, потому что мало ли какую я палку себе вырежу, может быть, даже ореховую. А утром я встал раньше всех и оделся и стал ждать Марью 143

Петровну. Папа, когда позавтракал и прочитал газеты, сказал: — Пошли, Дениска, на Чистые, погуляем! Но я ему сказал: — Что ты, папа! А Марья Петровна? Она сейчас при- едет за мной, и мы отправимся на Клязьму. Там собака и лодка. Я её должен подождать. Папа помолчал, потом посмотрел на маму, потом по- жал плечами и стал пить второй стакан чаю. А я быстро дозавтракал и вышел во двор. Я гулял у ворот, чтобы сра- зу увидеть Марью Петровну, когда она придёт. Но её что-то долго не было. Тогда ко мне подошёл Мишка, он сказал: — Слазим на чердак! Посмотрим, родились голубята или нет... — Понимаешь, не могу... Я на денёк в деревню уезжаю. Там собака есть и лодка. Сейчас за мной одна тётенька приедет, и мы поедем с ней на электричке. Тогда Мишка сказал: — Вот это да! А может, вы и меня захватите? Я очень обрадовался, что Мишка тоже согласен ехать с нами, всё-таки мне с ним куда интереснее будет, чем только с одной Марьей Петровной. Я сказал: — Какой может быть разговор! Конечно, мы тебя возь- мём, с удовольствием! Марья Петровна добрая, чего ей стоит! И мы стали вдвоём ждать с Мишкой. Мы вышли в пе- реулок и долго стояли, и ждали, и когда появлялась какая-нибудь женщина, Мишка обязательно спрашивал: — Эта? И через минуту снова: — Вон та? Но это всё были незнакомые женщины, и нам стало скучно, и мы устали так долго ждать. Мишка рассердился и сказал: — Мне надоело! И ушёл. 6 В. Драгунский 145

А я ждал. Я хотел её дождаться. Я ждал до самого обе- да. Во время обеда папа опять сказал, как будто между прочим: — Так идёшь на Чистые? Давай решай, а то мы с ма- мой пойдём в кино! Я сказал: — Я подожду. Ведь я обещал ей подождать. Не может она не прийти. Но она не пришла. А я не был в этот день на Чистых прудах и не посмотрел на голубей, и папа, когда пришёл из кино, велел мне уходить от ворот. Он обнял меня за плечи и сказал, когда мы шли домой: — Это всё ещё будет в твоей жизни. И трава, и речка, и лодка, и собака... Всё будет, держи нос повыше! Но я, когда лёг спать, я всё равно стал думать про де- ревню, лодку и собачонку, только как будто я там не с Марьей Петровной гуляю, а с Мишкой и с папой или с Мишкой и мамой. И время потекло, оно проходило, и я почти совсем забыл про Марью Петровну, как вдруг одна- жды, пожалуйте! Дверь растворяется, и она входит соб- ственной персоной. И серёжки в ушах звяк-звяк, и с ма- мой чмок-чмок, и на всю квартиру пахнет чем-то сухим и сладким, и все садятся за стол и начинают пить чай. Но я не вышел к Марье Петровне, я сидел за шкафом, потому что я сердился на Марью Петровну. А она сидела как ни в чём не бывало, вот что было удивительно! И когда она напилась своего любимого чаю, она вдруг ни с того ни с се- го заглянула за шкаф и схватила меня за подбородок. — Ты что такой угрюмый? — Ничего,— сказал я. — Давай вылезай,— сказала Марья Петровна. — Мне и здесь хорошо! — сказал я. Тогда она захохотала, и всё на ней брякало от смеха, а когда отсмеялась — сказала: — А чего я тебе подарю... Я сказал: 146

— Ничего не надо! Она сказала: — Саблю не надо? Я сказал: — Какую? А она: — Будёновскую. Настоящую. Кривую. Вот это да! Я сказал: — А у вас есть? — Есть,— сказала она. — А она вам не нужна? — спросил я, — А зачем? Я женщина, военному делу не училась, зачем мне сабля? Лучше я тебе её подарю. И было видно по ней, что ей нисколько не жаль сабли. Я даже поверил, что она и на самом деле добрая. Я сказал: — А когда? — Да завтра,— сказала она.— Вот завтра придёшь после школы, а сабля— здесь. Вот здесь, я её тебе прямо на кровать положу. — Ну ладно,— сказал я и вылез из-за шкафа, и сел за стол, и тоже пил с ней чай, и проводил её до дверей, когда она уходила. И на другой день в школе я еле досидел до конца уро- ков и побежал домой сломя голову. Я бежал и размахи- вал рукой — в ней у меня была невидимая сабля, и я рубил и колол фашистов, и защищал чёрных ребят в Алжире, и перерубил всех врагов Кубы. Я из них прямо капусты на- рубил. Я бежал, а дома меня ждала сабля, настоящая бу- дёновская сабля, и я знал, что, в случае чего, я сразу за- пишусь в добровольцы, и, раз у меня есть собственная саб- ля, меня обязательно примут. И тогда я поеду на Кубу, и Фидель Кастро сфотографируется со мной, и мы оба на фото будем храбрые и весёлые — я с саблей, а он с боро- дой. И, когда я вбежал в комнату, я сразу бросился к своей раскладушке. Сабли не было. Я посмотрел под по- душку, пошарил под одеялом и заглянул под кровать. Саб- 6* 147

ли не было. Не было сабли. Марья Петровна не сдержала слова. И сабли не было нигде. И не могло быть. Я подошёл к окну. Мама сказала: — Может быть, она ещё придёт? Но я сказал: — Нет, мама, она не придёт. Я так и знал. Мама сказала: — Зачем же ты под раскладушку-то лазил?.. Я объяснил ей: — Я подумал: а вдруг она была? Понимаешь? Вдруг. На этот раз. Мама сказала: — Понимаю. Иди поешь. И она подошла ко мне. А я поел и снова встал у окна. Мне не хотелось идти во двор. А когда пришёл папа, мама ему всё рассказала, и он подозвал меня к себе. Он снял со своей полки какую-то книгу и сказал: — Давай-ка, брат, почитаем чудесную книжку про со- баку. Называется «Майкл — брат Джерри». Джек Лондон написал. И я быстро устроился возле папы, и он стал читать. Он хорошо читает, просто здорово! Да и книжка была ценная. Я в первый раз слушал такую интересную книжку. При- ключения собаки. Как её украл один боцман. И они поеха- ли на корабле искать клады. А корабль принадлежал трём богачам. Дорогу им указывал Старый Мореход, он был больной и одинокий старик, он говорил, что знает, где лежат несметные сокровища, и обещал этим трём богачам, что они получат каждый целую кучу алмазов и брильянтов, и эти богачи за эти обещания кормили Старого Морехода. А потом вдруг выяснилось, что корабль не может доехать до места, где клады, из-за нехватки воды. Это тоже под- строил Старый Мореход. И пришлось богачам ехать обрат- но несолоно хлебавши. Старый Мореход этим обманом до- бывал себе пропитание, потому что он был израненный 148

бедный старик. И, когда мы окончили эту книжку и снова стали её всю вспоминать с самого начала, папа вдруг за- смеялся и сказал: — А этот-то хорош, Старый Мореход! Да он просто об- манщик, вроде твоей Марьи Петровны. Но я сказал: — Что ты, папа! Совсем не похоже. Ведь Старый Мо- реход обманывал, чтобы спасти свою жизнь. Ведь он же одинокий был, больной. А Марья Петровна? Разве она больная? — Здоровая,— сказал папа. — Ну да,— сказал я.— Ведь если бы Старый Мореход не врал, он бы умер, бедняга, где-нибудь в порту, прямо на голых камнях, между ящиками и тюками, под ледяным ветром и проливным дождём. Ведь у него же не было кро- ва над головой! А у Марьи Петровны чудесная комната — восемнадцать метров со всеми удобствами. И сколько у неё серёжек, побрякушек и цепочек! — Потому что она мещанка,— сказал папа. И я хотя и не знал, что это такое — мещанка, но я по- нял по папиному голосу, что это что-то скверное, и я ему сказал: — А Старый Мореход был благородный, он спас своего больного друга, боцмана,— это раз. И ты ещё подумай, папа: ведь он обманывал только проклятых богачей, а Марья Петровна — меня. Объясни, зачем она меня-то обманывает? Разве я богач? — Да забудь ты,— сказала мама,— не стоит так пере- живать! А папа посмотрел на неё и покачал головой и замол- чал. И мы лежали вдвоём на диване и молчали, и мне было тепло рядом с ним, и я захотел спать, но перед са- мым сном я всё-таки подумал: «Нет, эту ужасную Марью Петровну нельзя даже и сравнивать с таким человеком, как мой милый, добрый Старый Мореход!» 150

БЫ Один раз я сидел, сидел и ни с того ни с сего вдруг такое надумал, что даже сам удивился. Я надумал, что вот как хорошо было бы, если бы всё вокруг на свете было устроено наоборот. Ну вот, например, чтобы дети были во всех делах главные, и взрослые должны бы были их во всём, во всём слушаться. В общем, чтобы взрослые были, как дети, а дети, как взрослые. Вот это было бы замеча- тельно, очень бы было интересно. Во-первых, я представляю себе, как бы маме «понра- вилась» такая история, что я хожу и командую ею, как хочу, да и папе, небось, тоже бы «понравилось», а о ба- бушке и говорить нечего, она бы, наверно, целые дни от меня ревела. Например, вот мама сидела бы за обедом, а я бы ей сказал: — Ты почему это завела моду без хлеба есть? Ты по- гляди на себя в зеркало, на кого ты похожа? Вылитый Кащей! Ешь сейчас же! — И она бы стала есть, опустив голову, а я бы только подавал команду: — Быстрее! Не держи за щекой! Опять задумалась? Жуй как следует! И не раскачивайся на стуле! И тут вошёл бы папа после работы, и не успел бы он даже раздеться, а я бы уже закричал: — Ага, явился! Вечно тебя надо ждать! Мой руки сей- час же! Как следует, как следует мой, нечего грязь разма- зывать. После тебя на полотенце страшно смотреть. Щёт- кой три и не жалей мыла. Ну-ка покажи ногти? Это ужас, а не ногти. Это просто когти! Где ножницы! Не дёргайся! Ни с каким мясом я не режу, а стригу очень осторожно. Не хлюпай носом, ты не девчонка... Вот так. Теперь садись к столу. Он бы сел и потихоньку сказал маме: — Ну как поживаешь? А она бы сказала тоже тихонько: 151

— Ничего, спасибо! А я бы немедленно: — Разговорчики за столом! Когда я ем, то глух и нем! Запомните это золотое правило на всю жизнь. Папа! Поло- жи сейчас же газету, наказанье ты моё! И они сидели бы у меня как шёлковые, а уж когда бы пришла бабушка, я бы прищурился, всплеснул руками и заголосил: — Папа! Мама! Полюбуйтесь-ка на нашу бабуленьку! Каков вид! А? Грудь распахнута, шапка на затылке! Щёки красные, вся шея мокрая! Хороша, нечего сказать. При- знавайся, опять в хоккей гоняла? А это что за грязная палка? Ты зачем её в дом приволокла? Что? Ах, это клюш- ка? Убери её сейчас же с моих глаз — на чёрный ход! Тут я бы прошёлся по комнате и сказал бы им всем троим: — После обеда все садитесь за уроки, а я в кино пойду! Конечно, они бы сейчас же заныли и захныкали: — И мы с тобой! И мы тоже хотим в кино! А я бы им: — Нечего, нечего! Вчера ходили на день рождения, в воскресенье я вас в цирк водил! Ишь! Понравилось раз- влекаться каждый день. Дома сидите! Нате вам вот три- дцать копеек на мороженое, и всё! Тогда бы бабушка взмолилась: — Возьми хоть меня-то! Ведь каждый ребёнок может провести с собой одного взрослого бесплатно! Но я бы сказал: — А на эту картину людям после семидесяти лет вход воспрещён. Сиди дома, гулёна! И я бы прошёлся мимо них, нарочно громко постуки- вая каблуками, как будто я не замечаю, что у них у всех глаза мокрые, и я бы стал одеваться, и долго вертелся бы 152

перед зеркалом, и напевал бы, а потом приоткрыл бы дверь на лестницу и сказал... Но я не успел придумать, что я сказал бы, потому что в это время вошла мама, самая настоящая, живая, и сказала: — Ты ещё сидишь? Ешь сейчас же, посмотри, на кого ты похож? Вылитый Кащей!

бКч

л?

Я сказал: — Ванька, он же собаку оставляет нам. Ему теперь ни- куда не деться, она же его друг, и к тому же ценная. Дай машину, не бойся. И тут Ванька дал этому парню руль и сказал: — Вам на пятнадцать минут хватит? — Много,— сказал парень,— куда там! Пять минут на всё про всё! Ждите меня тут. Не сходите с места! И он ловко вскочил на машину, с места ходко взял и прямо свернул на Садовую. И, когда сворачивал за угол, ценная собака вдруг спрыгнула с Ваньки и, как молния, помчалась за ним. Ванька крикнул мне: — Держи! Но я сказал: — Куда там, нипочём не догнать. Она за хозяином по- бежала, ей без него скучно! Вот что значит верный друг. Мне бы такую... А Ванька сказал так робко и с вопросом: — Но ведь она же заложница? — Ничего,— сказал я,— они скоро оба вернутся. И мы подождали пять минут. — Что-то его нет,— сказал Ванька. — Очередь, наверно,— сказал я. Потом прошло ещё часа два. Этого парня не было. И ценной собаки тоже. Когда стало темнеть, Ванька взял меня за руку. — Всё ясно,— сказал он.— Пошли домой... — Что ясно... Ванька? — сказал я. — Дурак я, дурак,— сказал Ванька.— Не вернётся он никогда, этот тип, и велосипед не вернётся. И ценная соба- ка такс тоже! И больше Ванька не сказал ни слова. Он, наверно, не хотел, чтобы я думал Про страшное. Но я всё равно про это думал. Ведь на Садовой такое движение...

РАССКАЖИТЕ МНЕ ПРО СИНГАПУР Мы с папой поехали на воскресенье в гости к родным. Они жили в маленьком городе под Москвой, и мы на элек- тричке быстро доехали. Дядя Алексей Михайлович и тётя Мила встретили нас на перроне. Алексей Михайлович сказал: — Ого, Дениска-то как возмужал! А тётя Мила сказала: — Иди, Денёк, со мной рядом.— И спросила: — Это что за корзинка? Я сказал: — Здесь пластилин, карандаши и пистолеты... Тётя Мила засмеялась, и мы пошли через рельсы, мимо станции, и вышли на мягкую дорогу: по бокам дороги стояли деревья. И я быстро разулся и пошёл босиком, и было немного щекотно и колко ступням, так же как и в прошлом году, когда я в первый раз после зимы пошёл босиком. И в это время дорога повернула к берегу, и в воз- духе запахло рекой и ещё чем-то сладким, и я стал бегать по траве, и скакать, и кричать: «О-га-га-а!» И тётя Мила сказала: — Телячий восторг. Когда мы пришли, было уже темно, и все сели на терра- се пить чай, и мне тоже налили большую чашку. Вдруг Алексей Михайлович сказал папе: — Знаешь, сегодня в ноль сорок к нам приедет Харито- ша. Он у нас пробудет целые сутки, завтра только ночью уедет. Он проездом. Папа ужасно обрадовался. — Дениска,— сказал он,— твой двоюродный дядька Харитон Васильевич приедет! Он давно хотел с тобой по- знакомиться! Я сказал: — А почему я его не знаю? 169

Тётя Мила опять засмеялась: — Потому что он живёт на Севере,— сказала она,— и редко бывает в Москве. Я спросил: — А он кто такой? Алексей Михайлович поднял палец кверху: — Капитан дальнего плавания — вот он кто такой. У меня даже мурашки побежали по спине. Как? Мой двоюродный дядька — капитан дальнего плавания? И я об этом только что узнал? Папа всегда так — про самое глав- ное вспоминает совершенно случайно! Я сказал: — Что ж ты не говорил мне, папа, что у меня есть дядя, капитан дальнего плавания? Не буду тебе сапоги чистить! Тётя Мила снова расхохоталась. Я уже давно заметил, что тётя Мила смеётся кстати и некстати. Сейчас она за- смеялась некстати. А папа сказал: — Я тебе говорил ещё в позапрошлом году, когда он приехал из Сингапура, но ты тогда был ещё маленький. И ты, наверно, забыл. Но ничего, ложись-ка спать, завтра ты с ним увидишься! Тут тётя Мила взяла меня за руку и повела с террасы в дом, и мы прошли через маленькую комнатку в другую, такую же. Там в углу приткнулась узенькая тахтюшка. А около окна стояла большая цветастая ширма. — Вот здесь и ложись,— сказала тётя Мила.— Разде- вайся! А корзинку с пистолетами я поставлю в ногах. Я сказал: — А папа где будет спать? Она сказала: — Скорее всего на террасе. Ты знаешь, как твой папа любит свежий воздух. А что? Ты будешь бояться? Я сказал: — И нисколько. Разделся и лёг. Тётя Мила сказала: 170

— Спи спокойно, мы тут, рядом. И ушла. А я улёгся на тахтюшке и укрылся большим клетчатым платком. Я лежал и слышал, как тихо разговаривают на террасе и смеются, и я хотел спать, но всё время думал про своего капитана дальнего плавания. Интересно, какая у него борода? Неужели растёт прямо из шеи, как я видел на картинке? А трубка какая? Кривая или прямая? А кортик — именной или простой?Капитанов дальнего плавания часто награждают именными кортика- ми за проявленную смелость. Конечно, ведь они во время своих рейсов каждый день наскакивают на айсберги, или встречают огромных китов и белых медведей, или спасают людей с терпящих бедствие кораблей. Ясно, что тут надо проявлять смелость, иначе сам пропадёшь со всеми матро- сами вместе и корабль погубишь. А если такой корабль, как атомный ледокол «Ленин»,— погубить жалко, небось, да? А вообще-то говоря, капитаны дальнего плавания не обя- зательно ездят только на Север, есть такие, которые в Аф- рике бывают, и у них на корабле живут обезьянки и мангу- сты, которые уничтожают змей, я про это читал в книжке. Вот мой капитан дальнего плавания — он в позапрошлом году приехал из Сингапура. Удивительное слово какое: «Син-га-пур!... Я обязательно попрошу своего дядю расска- зать мне про Сингапур: какие там люди, какие там дети, какие лодки и паруса... Обязательно попрошу рассказать. И я так долго думал и незаметно уснул... А в середине ночи я проснулся от страшного рычания. Это, наверно, какая-то собака забралась в комнату, учуя- ла, что я здесь сплю, и это ей не понравилось. Она рычала страшным образом, откуда-то из-под ширмы, и мне каза- лось, что я в темноте вижу её наморщенный нос и оскален- ные белые зубы. Я хотел позвать папу, но вспомнил, что он спит далеко, на террасе, и я подумал, что я никогда ещё не боялся собак, так что и теперь тоже нечего трусить. Всё-таки мне уже скоро восемь. 171

Я крикнул: — Тубо! Спать! И собака сразу замолчала. Я лежал в темноте с открытыми глазами. В окошко ни- чего не было видно, только чуть виднелась одна ветка. Она была похожа на верблюда, как будто он стоит на задних лапах и служит. Я поставил одеяло козырьком перед гла- зами, чтобы не видеть верблюда, и стал повторять таблицу умножения на семь, от этого я всегда быстро засыпаю. И верно: не успел я дойти до семью семь — сорок семь, как у меня в голове всё закачалось, и я почти уснул, но в это время в углу за ширмой собака, которая, наверно, тоже не спала, опять зарычала. Да как! В сто раз страшнее, чем в первый раз. У меня даже внутри что-то ёкнуло. Но я всё- таки закричал на неё: — Тубо! Лежать! Спать сейчас же!.. Она опять чуточку притихла. А я вспомнил, что моя дорожная корзинка стоит у меня в ногах и что там, кроме моих вещей, лежит ещё пакет с едой, который мама поло- жила мне на дорогу. И я подумал, что если эту собаку немножко прикормить, то она, может быть, подобреет и пе- рестанет на меня рычать. И я сел, стал рыться в корзинке, и хотя в темноте трудно было разобраться, но я всё-таки вытащил оттуда котлету и два яйца — мне как раз не было их жалко, потому что они были сварены всмятку. И как только собака опять зарычала, я кинул ей за ширму одно за другим оба яйца: — Тубо! Есть! И сразу спать!.. Она сначала помолчала, а потом зарычала так свире- по, что я понял: она тоже не любит яйца всмятку. Тогда я метнул в неё котлету. Было слышно, как котлета шлёп- нулась об неё, собака гамкнула и перестала рычать. Я сказал: — Ну вот. А теперь— спать! Сейчас же! Собака уже не рычала, а только сопела. Я укрылся по- плотнее и уснул... 172

Утром я вскочил от яркого солнца и побежал в одних трусиках на террасу. Папа, Алексей Михайлович и тётя Мила сидели за столом. На столе была белая скатерть и полная тарелка красной редиски, и это было очень кра- сиво, и все были такие умытые, свежие, что мне сразу стало весело, и я побежал во двор умываться. Умывальник висел с другой стороны дома, где не было солнца, там было хо- лодно, и кора у дерева была прохладная, и из умывальни- ка лилась студёная вода, она была голубого цвета, и я там долго плескался, и совсем озяб, и побежал завтракать. Я сел за стол и стал хрустеть редиской, и заедать её чёрным хлебом, и солить, и славно мне было — так и хрустел бы целый день. Но потом я вдруг вспомнил самое главное! Я сказал: — А где же капитан дальнего плавания?! Неужели вы меня обманули? Тётя Мила рассмеялась, а Алексей Михайлович ска- зал: — Эх, ты! Всю ночь проспал с ним рядом и не заметил... Ну ладно, сейчас я его приведу, а то он проспит весь день. Устал с дороги. Но в это время на террасу вышел высоченный человек с красным лицом и зелёными глазами. Он был в пижаме. Никакой бороды на нём не было. Он подошёл к столу и ска- зал ужасным басом: — Доброе утро! А это кто? Неужели Денис? У него было столько голоса, что я даже удивился, где он у него помещается. Папа сказал: — Да, эти сто граммов веснушек — вот это и есть Де- нис, только и всего. Познакомьтесь. Денис, вот твой долго- жданный капитан! Я сразу встал. Капитан сказал: — Здорово! И протянул мне руку. Я пожал её. Она была твёрдая, как доска. Капитан был очень симпатичный. Но уж очень 174

страшный был у него голос. И потом, где же кортик? Пи- жама какая-то. Ну, а трубка где? Всё равно уж — прямая или кривая, ну хоть какая-нибудь! Не было никакой... — Как спал, Харитоша? — спросила тётя Мила. — Плохо! — сказал капитан.— Не знаю, в чём дело. Всю ночь на меня кто-то кричал. Только, понимаете ли, начну засыпать, как кто-то кричит: «Спать! Спать сейчас же!» А я от этого только просыпаюсь! Потом усталость бе- рёт своё, всё-таки пять дней в пути, глаза слипаются, я опять начинаю дремать, проваливаюсь, понимаете ли, в сон, опять крик: «Спать! Лежать!» А в завершение всей этой чертовщины на меня стали падать откуда-то разные продукты — яйца, что ли... По-моему, я во сне слышал за- пах котлет. И ещё всё мне сквозь сон слышались какие-то непонятные слова: не то «куш!», не то «апорт!»... — «Тубо!» — сказал я.— «Тубо», а не «апорт!» Потому что я думал — там собака... Кто-то так рычал! — Я не рычал. Я, наверно, храпел?.. Это было ужасно. Я понял, что он никогда не подру- жится со мной. Я встал и вытянул руки по швам. Я сказал: — Товарищ капитан! Было очень похоже на рычанье. И я, наверно, немножко испугался. Капитан сказал: — Вольно. Садись. Я сел за стол и почувствовал, что у меня в глазах как будто песку насыпало, колет, и я не могу смотреть на ка- питана. Мы все долго молчали. Потом он сказал: — Имей в виду, я совершенно не сержусь. Но я всё-таки не мог на него посмотреть. Тогда он сказал: — Клянусь своим именным кортиком. Он сказал это таким весёлым голосом, что у меня сразу словно камень упал с души. Я подошёл к капитану и сказал: — Дядя, расскажите мне про Сингапур. 175

ХИТРЫЙ СПОСОБ — Вот,— сказала мама,— полюбуйтесь! На что ухо- дит отпуск? Посуда, посуда, три раза в день посуда! Утром мой чашки, вечером мой чашки, а днём целая гора тарелок. Просто бедствие какое-то! — Да,— сказал папа,— действительно это ужасно! Как жалко, что ничего не придумано в этом смысле. Что смот- рят инженеры? Да, да... Бедные женщины. Папа глубоко вздохнул и уселся на диван. Мама увидела, как он удобно устроился, и сказала: — Нечего тут сидеть и притворно вздыхать! Нечего всё валить на инженеров! Я даю вам обоим срок. До обеда вы должны что-нибудь придумать и облегчить мне эту мойку! Кто не придумает, того я отказываюсь кормить. Пусть си- дит голодный. Дениска! Это и тебя касается. Намотай себе на ус! Я сразу сел на подоконник и начал придумывать, как быть с этим делом. Во-первых, я испугался, что мама в са- мом деле не будет меня кормить и я, чего доброго, помру от голода, а во-вторых, мне интересно было что-нибудь придумать, раз инженеры не сумели. И я сидел, и думал, и искоса поглядывал на папу, как у него идут дела. Но папа и не думал думать. Он побрился, потом надел чистую рубашку, потом прочитал газеты, а затем спокойненько включил радио и стал слушать что-то. Тогда я стал думать ещё быстрее. Я сначала хотел вы- думать электрическую машину, чтобы сама мыла посуду и сама вытирала, и для этого я немножко развинтил наш электрополотёр и папину электробритву «Харьков». Но у меня не получалось, куда прицепить полотенце. Выходило, что при запуске машины бритва разрежет полотенце на тысячу кусочков. Тогда я всё свинтил обрат- но и стал придумывать другое. И часа через два я вспом- нил, что читал в газете про конвейер, и я сразу придумал 176

I 7 В Драгунский

довольно интересную штуку. И когда наступило время обеда, и мама накрыла на стол, и мы все расселись, я ска- зал : — Ну что, папа? Ты придумал? — Насчёт чего? — сказал папа. — Насчёт мойки посуды,— сказал я.— А то мама пе- рестанет нас с тобой кормить. — Это она пошутила,— сказал папа.— Как это она не будет кормить родного сына и горячо любимого мужа? И он весело рассмеялся. Но мама сказала: — Ничего я не пошутила, вы у меня узнаете! Как не стыдно! Я уже сотый раз говорю— я задыхаюсь от посуды! Это просто не по-товарищески: самим сидеть на подокон- нике и бриться и слушать радио, в то время как я укора- чиваю свой век, отмывая ваши ужасные чашки и тарелки. — Ладно,— сказал папа,— что-нибудь придумаем! А пока давайте же обедать! О, эти драмы из-за пустяков!.. — Ах, из-за пустяков? — сказала мама и прямо вся вспыхнула: — Нечего сказать, красиво! А я вот возьму и в самом деле не дам вам обеда, тогда вы у меня не так за- поёте! И она сжала пальцами виски и встала из-за стола. И стояла у стола долго-долго и всё смотрела на папу. А па- па сложил руки на груди и раскачивался на стуле и тоже смотрел на маму. И они молчали. И не было никакого обеда. И я ужасно хотел есть. Я сказал: — Мама! Это только один папа ничего не придумал. А я придумал! Всё в порядке, ты не беспокойся. Давайте обедать. Мама сказала: — Что же ты придумал? Я сказал: — Я придумал, мама, один хитрый способ! Она сказала: — Ну-ка, ну-ка... 178

Я спросил: — А ты сколько моешь приборов после каждого обеда? Она ответила: — Три. — Тогда кричи «ура»,— сказал я,— теперь ты будешь мыть только один! Я придумал хитрый способ! — Выкладывай,— сказал папа. — Давайте сначала обедать,— сказал я.— Я во время обеда расскажу, а то ужасно есть хочется. — Ну что ж,— вздохнула мама,— давайте обедать. И мы стали есть. — Ну? — сказал папа. — Это очень просто,— сказал я.— Ты только послу- шай, мама, как всё складно получается! Смотри: вот обед готов. Ты сразу ставишь один прибор. Ставишь ты, значит, единственный прибор, наливаешь в тарелку супу, садишься за стол, начинаешь есть и говоришь папе: «обед готов!» Папа, конечно, идёт мыть руки, и, пока он их моет, ты, мама, уже поедаешь суп и наливаешь ему нового, в свою же тарелку. Вот папа возвращается в комнату и тотчас говорит мне: «Дениска, обедать! Ступай руки мыть!» Я иду. Ты же в это время ешь из мелкой тарелки котле- ты. А папа ест суп. А я мою руки. И, когда я их вымою, я иду к вам, а у вас папа уже поел супу, а ты съела котле- ты. И, когда я вошёл, папа наливает супу в свою свободную глубокую тарелку, а ты кладёшь папе котлеты в свою пу- стую мелкую. Я ем суп, папа — котлеты, а ты спокойно пьёшь компот из стакана. Когда папа съел второе, я как раз покончил с супом. Тогда он наполняет свою мелкую тарелку котлетами, а ты в это время уже выпила компот и наливаешь папе в этот же стакан. Я отодвигаю пустую тарелку из-под супа, прини- маюсь за второе, папа пьёт компот, а ты, оказывается, уже пообедала, поэтому ты берёшь глубокую тарелку и идёшь на кухню мыть! 7* 179

А пока ты её моешь, я уже проглотил котлеты, а па- па — компот. Тут он наливает в стакан компоту для меня и относит свободную мелкую тарелку к тебе, а я залпом выдуваю компот и сам несу на кухню стакан! Всё очень просто! И вместо трёх приборов тебе придётся мыть толь- ко один. Ура? — Ура,— сказала мама,— ура-то ура, только негигие- нично! — Ерунда,— сказал я,— ведь мы все свои. Я, напри- мер, нисколько не брезгую есть после папы. Я его люблю. Чего там... И тебя тоже люблю. — Уж очень хитрый способ,— сказал папа.— И потом, что ни говори, а всё-таки гораздо веселее есть всем вместе, а не трёхступенчатым потоком. — Ну,— сказал я,— зато маме легче! Посуды-то в три раза меньше уходит. — Понимаешь,— задумчиво сказал папа,— мне кажет- ся, я тоже придумал один способ. Правда, он не такой хит- рый, но всё-таки... Папа поднялся, засучил рукава и собрал со стола всю посуду. — Иди за мной,— сказал он,— я сейчас покажу тебе свой нехитрый способ. Он состоит в том, что теперь мы с то- бой будем сами мыть всю посуду! И он пошёл. А я побежал за ним. И мы вымыли всю посуду. Правда, только два прибора. Потому что третий я разбил. Это полу- чилось у меня случайно, я всё время думал, какой простой способ придумал папа. И как это я сам не догадался?..

девочка ! НА ШАРЕ*

успел меня заметить, потому что в это время на мотоцик- ле подъехали милиционеры. Один из них сказал: — Предъявите права! Папа стоял к нему боком, и этот милиционер не видел его руки, а папа медленно и неловко полез левой рукой в правый карман и никак не мог в него залезть. Тогда я подошёл к папе вплотную и достал из кармана права. Тут он поглядел на меня. Он схватил левой рукой меня за пле- чо и нагнулся ко мне близко-близко. Он сказал как будто издалека: — Это ты? — И стал трясти меня и закричал: — Где больно? Говори!.. Я сказал: — Ничего не больно. Я весь целый... Папа сел на корточки и привалился к колесу. У него лицо стало мокрое. Пот бежал у него со лба толстыми кап- лями. Он вдруг начал сползать набок, как будто хотел при- лечь. Я вцепился в его рубашку, чтобы он не ложился на землю. Но тут к нам протиснулся человек в белом халате. Он стал перед папой на колени и сразу схватил его за пра- вую руку. Это был доктор. Он сказал: — Перелом. Двойной. И поднял папу и повёл его к большой машине. Народу вокруг было очень много, по краю дороги стояли автобусы, «москвичи», «газики». Я даже заметил, что дорожная ма- шина с нашей улицы тоже здесь. Я пошёл за доктором и папой, но меня от них оттирала толпа. Когда папа поднял- ся наверх по откосу, я увидел, что к нему подбежал дорож- ный рабочий с голубым лицом, тот самый, что когда-то давно грозил мне. Он что-то сказал папе на ходу, и папа кивнул головой. Потом папа стал садиться в «скорую по- мощь». Я решил бежать за ним и его машиной, пока не догоню. Тут папа обернулся и что-то крикнул мне. Я не рас- 263

слышал что. Машина тронулась и поехала, я побежал за ней, но не успел взбежать кверху, было высоко, и я оста- новился, потому что очень билось сердце. Сверху была видна наша «Волга». Она стояла, как под- битый танк. Из-за неё вышел Александр Семёныч и ска- зал: — Можешь себе представить, ботинок лежал в багаж- нике. Фантастика! К нему подошёл милиционер. — Так,— сказал он и стал опять писать в блокноте,— сейчас будем продолжать... А мальчишка этот, видать, в со- рочке родился. Ни царапинки! Стало быть, это ваша ма- шина? Я хотел его спросить, когда же привезут обратно папу, но в это время сверху крикнули: — Товарищ начальник! Мы мальчонку с собой забе- рём, чего ему тут на солнце печься!.. Мы на ихней улице асфальт кладём. Как раз у самого дома. Иди, мальчик, сюда! Это кричал со своей машины человек с голубым ли- цом. Милиционер сказал: — Поедешь? Я не знал, что ответить, потому что мне было совестно оставлять Александра Семёныча одного. А он, видно, до- гадался, про что я думаю, и сказал: — Ничего, поезжай... Я сказал: — А вы без меня управитесь? Он сказал: — Постараюсь. Мне помогут. Но я не двигался с места. Тогда сверху соскочила красивая девушка, что сидела рядом с голубым человеком. Она взяла меня за руку и ска- зала: 264

А

— А мы ему руль дадим подержать. Да, Ваня? Това- рищ начальник, вы ему разрешите, пожалуйста, за руль подержаться. Он у нас будет сам править, честное слово! Он даже, если захочет, будет сигналы дудеть. Да, Ваня? Он будет дудеть, и все ему будут завидовать, а вы, товарищ начальник, наверно, тоже будете ему завидовать. Да? Иди сюда, мальчинька, золотко моё, на, держись за руль, чтоб ты был здоров! Она так пела надо мной, как над маленьким, и постави- ла меня впереди голубого человека. От него сильно пахло горячим бензином. Он положил мои руки на руль, а рядом свои, и я увидел, какие у него толстые пальцы с широкими ногтями. Он нажал на педаль, загремел рычагами, и мы, все трое, отъехали от этого страшного места. Всё было зелёное вокруг — и трава, и тоненькие берёзки,— и вете- рок пахнул чем-то зелёным, как будто ничего не слу- чилось. И мы так ехали и молчали, и, хотя я держал руки на руле, я не играл ни во что. Мне не хотелось. А дяденька с голубым лицом вдруг сказал своей помощнице: — Ты посмотри, Фирка, какой папаня у этого огольца! Ведь это не каждый рискнёт... Не схотел, значит, чужую девочку жизни решить. Машину разбил! Хотя машина что, она железная, туды ей и дорога, починится. А вот ребёнка давить не схотел, вот что дорого... Не схотел, нет. Сыном родным рискнул. Выходит, душа у человека геройская, огневая... Большая, значит, душа. Вот таких-то, Фирка, мы на фронте очень уважали... Он нащупал и надавил мой нос, как кнопку звонка: — Ззынь... И за то, что он сказал такое хорошее про моего папу, я изо всех сил сжал его толстый палец и заплакал.

ДЕВОЧКА НА ШАРЕ Как-то мы всем классом пошли в цирк. Я очень радо- вался, когда шёл туда, потому что я был в цирке только один раз, и то очень давно. Главное, Алёнке всего только шесть лет, а вот она уже успела побывать в цирке целых три раза. Это очень обидно. И вот теперь мы всем классом пришли в цирк, и я думал, как хорошо, что я уже большой и сейчас, в этот раз всё увижу как следует. А в тот раз я был маленький, я не понимал, что такое цирк. В тот раз, когда на арену вышли акробаты и один полез на голову другому, я ужасно расхохотался, потому что подумал, что это они так нарочно делают, для смеху, ведь дома я нико- гда не видел, чтобы взрослые дяденьки карабкались друг на друга. И на улице тоже этого не случалось. Вот я и рас- смеялся во весь голос. Я не понимал, что это артисты пока- зывают свою ловкость. И ещё в тот раз я всё больше смот- рел на оркестр, как они играют — кто на барабане, кто на трубе — и дирижёр машет палочкой, и никто на него не смотрит, а все играют как хотят. Это мне очень понрави- лось, но пока я смотрел на этих музыкантов, в середине арены выступали артисты. И я их не видел и пропускал самое интересное. Конечно, я в тот раз ещё совсем глупый был. И вот мы пришли всем классом в цирк. Мне сразу по- нравилось, что он пахнет чем-то особенным, и что на стенах висят яркие картины, и кругом светло, и в середине лежит красивый ковёр, а потолок высокий, и там привязаны разные блестящие качели. И в это время заиграла музыка, и все кинулись рассаживаться, а потом накупили эскимо и стали есть. И вдруг из-за красной занавески вышел целый отряд каких-то людей, одетых очень красиво,— в красные костюмы с жёлтыми полосками. Они встали по бокам зана- вески, и между ними прошёл их начальник в чёрном ко- стюме. Он громко и немножко непонятно что-то прокричал, и музыка заиграла быстро-быстро и громко, и на арену вы- 267

скочил артист-жонглёр, и началась потеха! Он кидал ша- рики, по десять или по сто штук, вверх и ловил их обратно. А потом схватил полосатый мяч и стал им играть. Он и го- ловой его подшибал, и затылком, и лбом, и по спине катал, и каблуком наподдавал, и мяч катался по всему его телу, как примагниченный. Это было очень красиво. И вдруг жонглёр кинул этот мячик к нам в публику, и тут уж на- чалась настоящая суматоха, потому что я поймал этот мяч и бросил его в Валерку, а Валерка — в Мишку, а Миш- ка вдруг нацелился и ни с того ни с сего засветил прямо в дирижёра, но в него не попал, а попал в барабан! Бамм! Барабанщик рассердился и кинул мяч обратно жонглёру, но мяч не долетел, он просто угодил одной красивой тётень- ке в причёску, и у неё получилась не причёска, а нахло- бучка. И мы все так хохотали, что чуть не померли. И, когда жонглёр убежал за занавеску, мы долго не могли успокоиться. Но тут на арену выкатили огромный голубой шар, и дядька, который объявляет, вышел на сере- дину и что-то прокричал неразборчивым голосом. Понять нельзя было ничего, и оркестр опять заиграл что-то очень весёлое, только не так быстро, как раньше. И вдруг на арену выбежала маленькая девочка. Я та- ких маленьких и красивых никогда не видел. У неё были синие-синие глаза, и вокруг них были длинные ресницы. Она была в серебряном платье с воздушным плащом, и у неё были длинные руки, она ими взмахнула, как птица, и вскочила на этот огромный голубой шар, который для неё выкатили. Она стояла на шаре. И потом вдруг побежа- ла, как будто захотела спрыгнуть с него, но шар завертелся под её ногами, и она на нём вот так, как будто бежала, а на самом деле ехала вокруг арены. Я таких девочек ни- когда не видел. Все они были обыкновенные, а эта какая-то особенная. Она бегала по шару своим маленькими ножка- ми, как по ровному полу, и голубой шар вёз её на себе, она могла ехать на нём и прямо, и назад, и налево, и куда хо- чешь! Она весело смеялась, когда так бегала, как будто 268

ч

плыла, и я подумал, что она, наверно, и есть Дюймовочка, такая она была маленькая, милая и необыкновенная. В это время она остановилась, и кто-то ей подал разные колокольчатые браслеты, и она надела их себе на туфельки и на руки и снова стала медленно кружиться на шаре, как будто танцевать. И оркестр заиграл тихую музыку, и было слышно, как тонко звенят золотые колокольчики на девоч- киных длинных руках. И это всё было как в сказке. И тут ещё потушили свет, и оказалось, что девочка вдобавок умеет светиться в темноте, и она медленно плыла по кругу, и светилась, и звенела, и это было удивительно — я за всю свою жизнь не видел ничего такого подобного. И когда зажгли свет, все захлопали и закричали «бра- во», и я тоже кричал «браво». А девочка соскочила со свое- го шара и подбежала к нам поближе, и вдруг на бегу пере- вернулась через голову, и ещё, и ещё раз, и всё вперёд и вперёд. И мне показалось, что вот она сейчас разобьётся о барьер, и я вдруг очень испугался, и вскочил на ноги, и хотел побежать к ней, чтобы подхватить её и спасти, но девочка вдруг остановилась, раскинула свои длинные ру- ки, оркестр замолк, и она стояла и улыбалась. И все захло- пали изо всех сил и даже застучали ногами. И в эту минуту эта девочка посмотрела на меня, и я увидел, что она увиде- ла, что я её вижу и что я тоже вижу, что она видит меня, и она помахала мне рукой и улыбнулась. Она мне одному помахала и улыбнулась. И я опять захотел побежать за ней, и я протянул к ней руки. А она вдруг послала нам всем воздушный поцелуй и убежала за красную занавеску, куда убегали все артисты. И на арену вышел клоун со своим петухом и начал чихать и падать, но мне было не до него. Я всё время думал про девочку на шаре, какая она удиви- тельная и как она помахала мне рукой и улыбнулась, и больше уже ни на что не хотел смотреть. Наоборот, я крепко зажмурил глаза, чтобы не видеть клоуна с его крас- ным носом, потому что он отвлекал меня от той девочки. Она всё ещё мне представлялась на своём голубом шаре. 270

А потом объявили антракт, и все побежали в буфет пить ситро, а я тихонько спустился вниз и подошёл к занавеске, откуда выходили артисты. Мне хотелось ещё раз посмот- реть на эту девочку, и я стоял у занавески и глядел — вдруг она выйдет. Но она не выходила. А после антракта выступали львы, и мне не понрави- лось, что укротитель всё время таскал их за хвосты, как будто это были не львы, а дохлые кошки. Он заставлял их пересаживаться с места на место или укладывал их на пол рядком и ходил по львам ногами, как по ковру, а у них был такой вид, что вот им не дают полежать спокойно. Это было неинтересно, потому что лев должен охотиться и гнаться за бизоном в бескрайних пампасах, оглашая окрестность грозным рычанием, приводящим в трепет туземное насе- ление, а так получается не лев, а просто я сам не знаю что. И когда кончилось, и мы пошли домой, я всё время ду- мал про девочку на шаре. А вечером папа спросил: — Ну как? Понравилось в цирке? Я сказал: — Папа! Там в цирке есть девочка. Она танцует на го- лубом шаре. Такая славная, лучше всех! Она мне улыбну- лась и махнула рукой! Мне одному, честное слово! Пони- маешь, папа? Пойдём в следующее воскресенье в цирк! Я тебе её покажу! Папа сказал: — Обязательно пойдём. Обожаю цирк! А мама посмотрела на нас обоих так, как будто увиде- ла в первый раз. ...И началась длиннющая неделя, и я ел, учился, вста- вал и ложился спать, играл и даже дрался, и всё равно каждый день думал, когда же придёт воскресенье и мы с папой пойдём в цирк, и я снова увижу девочку на шаре, и покажу её папе, и, может быть, папа пригласит её к нам в гости, и я подарю ей пистолет-браунинг и нарисую ко- рабль, идущий на всех парусах. 271

Но в воскресенье папа не смог идти. К нему пришли товарищи, они копались в каких-то чертежах, и кричали, и курили, и сидели допоздна, и после них у мамы разболе- лась голова. И папа сказал мне, когда мы убирались: — В следующее воскресенье, даю клятву Верности и Чести. И я так ждал следующего воскресенья, что даже не пом- ню, как прожил ещё одну неделю. И папа сдержал своё слово, он пошёл со мной в цирк и купил билеты во второй ряд, и я радовался, что мы так близко сидим, и представ- ление началось, и я начал ждать, когда появится девочка на шаре. Но человек, который объявляет, всё время объяв- лял разных других артистов, и они выходили и выступали по-всякому, но девочка всё не появлялась. А я прямо дро- жал от нетерпения, мне очень хотелось, чтобы папа увидел, какая она необыкновенная в своём серебряном костюме с воздушным плащом и как она ловко бегает по голубому шару. И каждый раз, когда выходил объявляющий, я шеп- тал папе: — Сейчас он объявит её! Но он, как назло, объявлял кого-нибудь другого, и у ме- ня даже ненависть к нему появилась, и я всё время гово- рил папе: — Да ну его! Это ерунда на постном масле! Это не то! А папа говорил, не глядя на меня: — Не мешай. Это очень интересно! Самое то! Я подумал, что папа, видно, плохо разбирается в цирке, раз это ему интересно. Посмотрим, что он запоёт, когда увидит девочку на шаре. Небось, подскочит на своём стуле на два метра в высоту. Но тут вышел объявляющий и своим глухонемым голо- сом крикнул: — Ант-рра-кт! Я просто ушам своим не поверил! Антракт! А почему? Ведь во втором отделении будут только львы! А где же моя девочка на шаре? Где она? Почему она не выступает? Мо- 272

жет быть, она заболела? Может быть, она упала и у неё сотрясение мозга? Я сказал: — Папа, пойдём скорей узнаем, где же девочка на шаре! Папа ответил: — Да, да! А где же твоя эквилибристка? Что-то не ви- дать! Пойдём-ка купим программку!.. Он был весёлый и довольный. Он оглянулся вокруг, засмеялся и сказал: — Ах, люблю... Люблю я цирк! Самый запах этот... го- лову кружит. И мы пошли в коридор. Там толклось много народу, и продавались конфеты и вафли, и на стенах висели фото- графии разных тигриных морд, и мы побродили немного и нашли, наконец, контролёршу с программками. Папа ку- пил у неё одну и стал просматривать. А я не выдержал и спросил у контролёрши: — Скажите, пожалуйста, а когда будет выступать де- вочка на шаре? Она сказала: — Какая девочка? Папа сказал: — В программе указана эквилибристка на шаре Т. Во- ронцова. Где она? Я стоял и молчал. Контролёрша сказала: — Ах, вы про Танечку Воронцову? Уехала она. Уеха- ла. Что ж вы поздно хватились? Я стоял и молчал. Папа сказал: — Мы уже две недели не знаем покоя. Хотим посмот- реть эквилибристку Т. Воронцову, а её нет. Контролёрша сказала: — Да она уехала... Вместе с родителями... Родители у неё «Бронзовые люди — 2 Яворск». Может, слыхали? Очень жаль... Вчера только уехали. 273

Я сказал: — Вот видишь, папа... Он сказал: — Я не знал, что она уедет. Как жалко... Ну что ж... Ничего не поделаешь... Я спросил у контролёрши: — Это, значит, точно? Она сказала: — Точно. Я сказал: — А куда, неизвестно? Она сказала: — Во Владивосток. Вон куда! Далеко. Владивосток. Я знаю, он помещается в самом конце карты, от Москвы направо. Я сказал: — Какая даль. Контролёрша вдруг заторопилась: — Ну идите, идите на места, уже гасят свет! Папа подхватил: — Пошли, Дениска! Сейчас будут львы! Косматые, ры- чат — ужас! Бежим смотреть! Я сказал: — Пойдём домой, папа. Он сказал: — Вот так раз... Контролёрша засмеялась. Но мы подошли к гардеробу, и я протянул номер, и мы оделись и вышли из цирка. Мы пошли по бульвару и шли так довольно долго, потом я сказал:- — Владивосток — это на самом конце карты. Туда, если поездом,— долго проедешь... Папа молчал. Ему, видно, было не до меня. Мы прошли ещё немного, и я вдруг вспомнил про самолёты и ска- зал: — А на «ТУ-104» за три часа — и там! 274

Но папа всё равно не ответил. Он молча шагал и креп- ко держал меня за руку. Когда мы вышли на улицу Горь- кого, он сказал: — Зайдём в кафе «Мороженое». Смутузим по две пор- ции, а? Я сказал: — Не хочется что-то, папа. Он сказал: — Там подают воду, называется «Кахетинская». Нигде в мире не пил лучшей воды. Я сказал: — Не хочется, папа. Он не стал меня уговаривать. Он прибавил шагу и креп- ко сжал мою руку. Мне стало даже больно. Он шёл очень быстро, и я еле-еле поспевал за ним. Отчего он шёл так бы- стро? Почему он не разговаривал со мной? Мне захотелось на него взглянуть. Я поднял голову. У него было очень серьёзное и грустное лицо.